Сашка ушёл на работу в полдевятого утра. Несмотря на бессонную мучительную ночь, спать совершенно не хотелось. В голове было пусто, звонко и легко. После месяца терзаний и саднящих предчувствий у неё совершенно не было сил переосмысливать произошедшее.

Тая глянула в открытое окно. Что-то неуловимо изменилось в дворовом пейзаже – в воздухе, в деревьях, облаках. Пахло летним утром и свежим воздухом. Наверное, потому, что вовсю бушевал июнь – безмятежный, зелёный, ароматный. Который она даже не заметила. Поэтому надо выпить кофе, одеться и пойти. Куда? Неважно. Разглядеть июнь.

Когда она появилась в комнате, на уже заправленном диване валялся и читал книжку сваливший вчера последний экзамен Серёжка.

– Таинька, – сказал он, с улыбкой потянувшись.

И она, удивившись, вдруг увидела, как сын изменился за это время. За несчастный месяц, который она прожила так одиноко и тяжело. Вырос, возмужал. И эта Таинька – привычка называть её не мамой, а, как отец, по имени – добавляла взрослости. Тая смотрела на своё долговязое взлохмаченное чадо и чувствовала себя по меньшей мере его младшей сестрой.

Выходя за порог собственной квартиры, она легко скользнула глазами по их заслуженному овальному зеркалу и чуть задержалась на своём отражении.

– Вполне, – сказало зеркало, – и показало знакомую причёску и тёмные глаза с чуть недорисованными бровями. Не хватало вертикальной морщинки между ними, придающей временами лицу какое-то умоляющее выражение, но так ведь лучше, правда? И ранняя седина – неожиданное серебро на тёмном – блестящая мишура, играющая в волосах, притягивала внимание.

Тая открыла дверь и вышла на лестничную площадку. Всё-таки что-то изменилось – в самой атмосфере; солнце как-то по-особому размашисто било лучом в пыльное окно; в его разбитом квадрате сидел тучный воробей и во всё горло орал свою утреннюю односложную песню. Громко щёлкнул закрывшийся замок, и воробей выпал наружу – свалился от неожиданности.

«Что-то изменилось, изменилось», – не переставая, шептало и одновременно пело внутри.

Тая замерла и прислушалась. Мамыра? Непохоже.

Внезапно проскрипела дверь квартиры наискосок. Та, из которой она вышла несколько часов назад. Тая вздрогнула. И онемела…

В чуть приоткрывшуюся щель вдруг вылез Димка. Маленький Димка времён сбитых ботинок и скрипичных опусов. Он был одет в мелко-полосатую кофточку и лёгкий зелёный комбинезончик. На голове имел копёшку блестящих белобрысых волос, на макушке прихваченных резинкой с шариками, покрашенными мухоморами – белые точки на красном.

Тая задохнулась и привалилась спиной к стене. Димка, не стесняясь, разглядывал её, площадку и солнечно-пыльное окно. Дверь тем временем полностью открылась, и за его спиной возникли двое – улыбающаяся бабушка – вся серебряно-седая, с мелко-мелко трясущейся головой и незнакомая молодая женщина, темноволосая, с серьёзным напряжённым лицом.

– Скажи, – научила Димку Прекрасная Казашка: – «Здравствуйте, тётя Тая. Вы возьмёте меня в первый класс?»

– Нет, – почему-то шёпотом ответила Тая, попытавшись проглотить колючий ком, вдруг впившийся в горло, и присела перед ним на корточки. – Скажи: «Здравствуй, Скво!»

– Зд’гавствуй, Скво! – крикнул Димка и вдруг моментально, резко и в то же время очень ловко вскарабкался на закругление перил и застыл там, расставив ноги и умело балансируя раскинутыми руками.

Тая охнула, а те, кто стоял за его спиной, даже не шевельнулись. Зато щёлкнула замком её собственная дверь. Вышел Серёжка, видимо, привлечённый детским криком. Он моментально оценил ситуацию, в один прыжок оказался возле Димки и, присев, принял того к себе на шею.

Димка, поёрзав, плотно и деловито устроился, как в седле, и, сделав широкий жест рукой, вроде как пригласил:

– Мама!

– Наташа! – усовестила Прекрасная Казашка.

– Боливару не снести двоих, – дрогнувшим голосом произнесла Наташина мама.

Серьёзные серо-зелёные глаза впервые взглянули на Таю. Дрогнула и чуть покривилась, будто слегка закушенная, нижняя губа.

Тая стояла не дыша. А потом вдруг засмеялась и заплакала одновременно, ещё не вполне веря в то, что происходит.

– Знаешь загадку? – совершенно освоившись на Серёжкиной шее, крикнула Наташа. – Летит Мамы’га – ни лица, ни г’ыла…

Тая замерла, не отрывая взгляда от Димкиной дочери и своего сына.

– Кто её убьёт, тот кровь свою прольёт, – моментально ответил Серёжка и подставил всаднице открытую правую ладонь.

Сумасшедшая девчонка звонко хлопнула по ней левой, и оба оглушительно захохотали.

«Чума…» – подумала Тая, улыбаясь сквозь слёзы, и, мысленно споткнувшись, вдруг поймала себя на том, что не знает, какое имя поставить за «чумой» – Димка? Или Сима?

– Наташа!.. – крикнул Серёжка и закрутился вокруг своей оси.

Качнулась белая копна, брякнули деревянные шарики, детские пальцы вцепились в конские уши. Счастливый смех взлетел ввысь и рассыпался где-то наверху, под сводами подъезда. Казалось, он никогда не прекратится.

Тая выдохнула. И вдохнула. Глубоко, свободно. Прислушалась к себе.

Мамыра исчезла, стоило только вслух произнести её имя. Безо всякого сомнения. Навсегда.

Да и была ли она, собственно?

Глупость одна.