— Может, и так оно и есть, — сказал Эмрис. Он посмотрел на свои раскрытые ладони. — Я чувствовал, что что-то не так, когда очнулся. Что я — неправильный. Но Мадригаль ждала, пока я принесу ей кольцо, когда я думал, что, наконец, свободен и могу вернуться на Авалон. Она ждала именно того момента, когда мне казалось, что мой мир снова открыт, чтобы сказать мне, что она создала мне новое сердце. Магией смерти.

— И ты ей поверил?

— Мне не нужно было верить на слово, — сказал он, потирая грудь. — Моя мать подтвердила это.

Ох, прошептал мой разум.

— Мадригаль смеялась, говоря мне, что какая-то часть моего сердца всегда будет биться для неё, — продолжил Эмрис, и в его тон просочился гнев. — И что если я когда-нибудь пойду против неё или разозлю её, она может уничтожить его так же легко, как создала.

— Но ты принес ей кольцо, — сказала я. — Ты выплатил долг.

— Я знаю, — сказал он. — Она отпустила меня, но поводок остался. Я чувствую его каждую секунду каждого дня. Чувствую, когда бегу, когда пытаюсь спать, когда смотрю на тебя… Ты понимаешь?

Его выражение лица было почти отчаянным, словно ему нужно было, чтобы я приняла это. Поверила.

— Я никогда не буду полностью свободен, — сказал он. — Я всегда буду под её контролем, так или иначе. Я могу жить со знанием, что она может дернуть поводок в любой момент или оборвать нить моей жизни, но я не могу просить об этом тебя или кого-то еще. А если она прикажет мне навредить тебе…

Он замолчал, словно не желая давать жизнь этой мысли.

— Я думал, будет проще, если ты будешь меня ненавидеть. Я пытался заставить тебя презирать меня так же, как я презираю себя.

— Эмрис, любой из нас может умереть в любой момент… — начала я, но он не дал мне закончить.

— Я просто продолжаю думать, — продолжал он, — что магия смерти создает монстров, а не людей. Мы видели это. Мы видели, что магия смерти делает с мертвыми. Внутри меня живет тень. Сердце монстра. Я так быстро вспыхиваю гневом, поддаюсь этим темным чувствам… Я не понимаю, как это может быть чем-то иным.

Я едва могла подбирать слова сквозь шок.

— Или это просто горе. Сильное горе. Из-за того, что сделал твой отец, чем пожертвовала твоя мать, и что ты потерял. Из-за того, что случилось с нами на Авалоне.

Глаза Эмриса оставались прикованы к рукам, словно он мог вылепить что-то из темноты, что-то, что заставило бы меня понять.

— Я чертовски хочу, чтобы это было правдой.

— Может ли монстр чувствовать любовь? — спросила я. Когда он поднял взгляд, я быстро добавила: — Ты ведь любишь свою мать, верно? Или сожаление? Ты жалеешь о том, что случилось на Авалоне. Ты хотел помочь всем там. Мы видели монстров, Эмрис. Мы едва выжили после встречи с ними.

— И всё же… — прошептал он.

— Ты сказал, что во мне нет ничего неправильного, даже после того, как увидел серебряную кость, — упрямо сказала я. — Ты всё еще веришь в это?

— Конечно, — ответил Эмрис.

— Я верю в то же самое насчет тебя, — сказала я. — В тебе нет ничего неправильного, не для меня.

Он судорожно выдохнул.

— Раздражающий, хитрый и немного ботаник, когда дело доходит до растений — да, — добавила я. — Но темный? Нет. Тебе бы хотелось быть настолько крутым.

Эмрис покачал головой, но на его губах появилась слабая улыбка.

— Я предпочитаю «игриво озорной», а не «хитрый».

— Хитрый, — повторила я, скрестив руки на груди. Моё сердце всё еще колотилось о ребра, словно момент вращался вокруг меня слишком быстро. Если бы он коснулся меня сейчас, если бы его пальцы или губы последовали по пути, который проделали его глаза по моему лицу…

Я резко вдохнула, тряхнув головой.

Огонь зашипел, доедая последние языки пламени. Я поползла к остаткам дров в куче, но Эмрис опередил меня. По тому, как он не торопился, тщательно укладывая поленья, я задумалась: может, ему нужна была минута наедине со своими мыслями.

Всё ощущалось слишком хрупким; словно любое слово могло разбить это перемирие между нами, если его вообще можно так назвать. Ничего не казалось правильным, но я не могла этого сделать — я не могла быть той, кто пойдет к нему навстречу, когда именно он был тем, кто ушел.

Но он всё еще здесь, подумала я, подтаскивая к себе рюкзак. Спальный мешок был старше меня на десятилетия, но это лучше, чем терпеть унижение, пытаясь втиснуться в кровать для малышей. Ковер хотя бы обеспечивал какую-то мягкость и защиту от утрамбованного земляного пола.

Эмрис развернул свой роскошный спальник рядом с моим. Я собиралась указать на место поближе к двери, но быстро поняла, что курган настолько узкий, что нам обоим придется лечь вдоль, чтобы поместиться.

— Это ощущается… — начал он.

— Не говори, — оборвала я.

Я легла на бок, лицом к стене, где раньше заметила выцарапанный рисунок маленькой семьи. Когда Эмрис лег рядом, отвернувшись в другую сторону, стало трудно разобрать, что греет мне спину сильнее — он или огонь.

— Значит… твой отец — гуль из Дикой Охоты, — сказала я, когда тишина стала совсем уж невыносимой. — Ему подходит.

— Ага, — отозвался Эмрис, переворачиваясь на спину. Я тоже повернулась, словно нас тянуло друг к другу невидимой нитью. Он поймал мой взгляд, и на его губах заиграла печальная, сардоническая улыбка. — Теперь он снаружи так же уродлив, как и внутри.

— Ну, мой не-папа тоже не-совсем-мертвый мертвец, — сказала я. — Так что не воображай себя особенным, Дай.

— Насчет этого… — начал Эмрис, нахмурившись. Мне пришлось сплести пальцы на груди, чтобы не потянуться и не разгладить эту морщинку. Не провести пальцами по изгибу его скулы. — Как именно Нэш выжил?

— Думаю, он скорее… переродился? Был создан заново? — предположила я. — Пока что он не проявляет интереса к поеданию крови или мозгов, но остается полнейшим пройдохой.

Эмрис, казалось, принял это спокойно.

— Магия смерти?

— Монета.

Его брови взлетели вверх, когда он нашел нужное воспоминание. Я кивнула.

— Неловко спрашивать, зная, как ты обожаешь эти душещипательные разговоры, — начал Эмрис, — но ты в порядке?

Ядовитая колкость вертелась на языке, до нее было так легко дотянуться. Теперь это стало рефлексом — метнуть кинжал сарказма или раздражения, чтобы не думать о том, что я чувствую или думаю на самом деле, на глубине.

— Я… перевариваю, — наконец, сказала я.

Долгое время единственным звуком был дуэт приятного, уютного потрескивания огня и стона ветра. Я закрыла глаза, пытаясь вытеснить из разума образ остальных, всё еще блуждающих в метели.

— Я практически чувствую, как ты думаешь, — пробормотал Эмрис. — Волнуешься за остальных?

Меня должно было встревожить, что он так идеально читает мои мысли, но вместо этого я нашла это почти… утешительным.

— Да, — прошептала я. — Не понимаю, как мы разделились при переходе в Лионесс. — Эта мысль потянула за собой другую, и я распахнула глаза. — А ты-то как здесь оказался?

— Так же, как и ты, полагаю, — сказал Эмрис. — Через Туманную Каргу.

— Не-а, — сказала я. — Метод тот же, Карга другая.

Эмрис приподнялся на локте.

— Трясинная Карга?

— Болотная, — поправила я. — И да. Она очень помогла. Даже не захотела брать нашу странную бутылочку с подношением.

Он покачал головой; волны светлых волос упали ему на глаза. Мои руки крепче сцепились друг с другом.

Прекрати, сказала я себе. Дружеская дистанция в разговоре — это хорошо. Расстояние между нашими телами — это хорошо.

— Ты наконец-то завела друга, — с изумлением произнес он, — и им оказывается древнее чудовище. Которое имеет склонность пожирать любого путника на своем пути.

— У меня есть и другие друзья, — запротестовала я. — Я нравлюсь Неве и остальным в стабильных шестидесяти процентах случаев.

— Знаешь, как они умудрились запереть Болотную Каргу в том зеркале? — спросил Эмрис, укладываясь обратно. — Им всего лишь нужно было дать ей увидеть собственное отражение. Она так отвлеклась на свое лицо, что даже не сопротивлялась.

— Ну, это было грубо с их стороны, — сказала я.

— Ты защищаешь пожирательницу путников, — напомнил мне Эмрис.

— Все иногда хотят есть.

Он действительно рассмеялся, настоящим смехом, который пророкотал глубоко в его груди. Мне захотелось прижать этот звук к себе, удержать его у самого сердца.

Мне захотелось его запомнить.

***

В кои-то веки кошмар снился не мне.

Низкий звук страдания просочился сквозь сумрачную границу сна, почти неразличимый за воем ветра. Если бы последние недели не настроили меня на ожидание опасности, я бы снова провалилась в дурманящую пучину истощения.

— Пожалуйста… не надо…

Я села, и темная нора качнулась перед глазами, пока разум боролся, пытаясь осознать, где я. И кто рядом со мной.

Голос Эмриса был полон муки.

— Не…

Его тело яростно забилось, ноги ударились о мои, торс выгнулся, угрожая разорвать швы. Мой разум прояснился, теперь окончательно.

— Эмрис! — Я вцепилась в его руки, борясь, чтобы удержать их, пока он пытался вырваться. Его лицо исказилось от ужаса, кожу покрыла испарина, несмотря на холод, пропитавший нас.

Будить кого-то от кошмара — всё равно что спасать утопающего. Я притянула его к себе, умудрившись просунуть руки под него и обхватить, пытаясь приподнять с земли, чтобы само движение разбудило его.

— Эмрис!

Его веки дрогнули и распахнулись; мышцы груди и плеч дернулись под моими руками, когда он с грохотом вернулся в реальность. Его взгляд нашел мой в темноте — дезориентированный, полный страха. Чувство почти невыносимой нежности наполнило меня — более пугающее, чем когда-либо, теперь, когда я могла дать ему имя. Теперь, когда я хотела ему поддаться.

Каждая частичка меня дрожала. Горло обожгло, когда я отпустила его. Мы оба замерли, повиснув в темноте.

— Тэмсин? — произнес он голосом, хриплым от сна. — Это реально?

Я взяла его лицо в ладони.

— Это реально, — сказала я ему, но сам момент ощущался сном. Пограничным местом, где могло случиться что угодно. Где не было последствий, не было прошлого и будущего. Только…

Мысль растворилась, когда его рука скользнула мне на талию; уверенность этого жеста, открытое желание на его лице заставили меня почувствовать силу. Впервые я контролировала это — чем бы это ни было.

Я поднялась на колени, позволяя ему притянуть меня ближе, и провела пальцами по его лицу, ощущая жесткость пробивающейся щетины, чувствуя, как расслабляются мышцы его челюсти. Возможно, мне стоило бы смутиться от того, как пристально я наблюдаю за ним, но он тоже смотрел на меня, и его дыхание прервалось, когда я перекинула ногу через него, садясь сверху.

Я приблизила лицо к его лицу, чувствуя жар его кожи от моего прикосновения, вдыхая его запах — земли и хвои. Я отстранилась совсем чуть-чуть, мое дыхание смешалось с его, давая ему возможность отпрянуть и прекратить это.

Он прижался лбом к моему лбу, его рука скользнула к моему затылку, пальцы зарылись во влажные от пота волосы.

— Я не хочу сон, — прошептал он. Я почувствовала себя почти пьяной от этого звука, от хрипотцы в этих словах. — Для меня это всегда было реальностью.

Не причини мне боль, отчаянно подумала я.

Эмрис лгал раньше, лгал и лгал, прячась за вуалью секретов, но его тело говорило правду, и моё отвечало тем же. Ощущение жидкого жара разлилось внизу живота. У меня так кружилась голова от близости с ним, что я не осознала, что произнесла это вслух, пока он не ответил, и его дыхание прошептало мне в ухо:

— Никогда.

Его рука крепче сжала мое бедро, удерживая на месте.

— Ты знаешь, кто я…

Но я слышала, что он говорил на самом деле. Ты тоже можешь причинить мне боль.

Я встретила его взгляд, принимая вызов.

— Я знаю, кто мы, — сказала я ему, запуская руку в его темные волнистые волосы. Слово жгло меня как клеймо. Квиты.

А затем его губы накрыли мои, и я поняла, что была права: это чувство во мне, горячее и отчаянное, эта болезненная тоска — отзывались в нём эхом. Я поцеловала его в ответ, жадная до ощущения его сердца — его сердца — бешено колотящегося в груди. Живого. Я качнулась к нему, осторожно, чтобы не задеть его грудь, упиваясь низким, грубым звуком, который это из него вырвало, и тем, как он двинулся навстречу мне.

Один миг перетекал в следующий; его язык раздвинул мои губы так, словно мы делали это тысячу раз, тысячу лет. Он перевернулся, бережно опуская меня на одеяло, накрывая своим телом. Напряжение между нами изменилось; тот расплавленный жар в животе растекался, превращаясь в состязание, в это притяжение и отталкивание, в отказ быть первым, кто отстранится.

Он был повсюду, поглощая все мои чувства, стирая страх из разума, ноющую боль избитого тела. Моя кожа вздрогнула, когда его рука скользнула под край моего свитера и погладила кожу, осторожно обходя чувствительное место на ребрах. Я провела ладонями вверх по мышцам его спины, вытягивая его рубашку.

Он отстранился, позволяя мне это сделать, обхватил мое лицо ладонями, удерживая меня в этой неподвижности, даже когда я попыталась поднять голову и встретить его губы на полпути. Он убрал волосы с моей щеки, и я увидела его страх, ясно проступивший на лице.

— Нет, — прошептала я. — Перестань думать. Ты знаешь, кто я. Я знаю, кто ты. Здесь только мы.

Это было пугающе, но и так совершенно естественно — хотеть его, хотеть утешения этой связи. Что-то во мне — тот голос, который так любил жалить — твердило, что я дура, что обнажить перед ним всё — это приглашение для боли, которая неизбежно придет. Но разве не этот риск берет на себя каждый, открывая сердце другому человеку? Закрывшись от всех, я не защитила себя. Я лишь осталась одна.

Он резко вдохнул, его тело задрожало, когда я погладила его спину, нащупывая пояс джинсов. Пуговицу.