Я внезапно оказался где-то ещё.

Это был моментальный переход, словно переключение канала в телевизоре. Я мгновенно оказался в каком-то другом месте – в другом помещении.

Поначалу я был ошеломлён странным физическим ощущением. Конечности у меня как будто онемели, словно я спал, поджав их под себя. Но я не спал…

И в этот момент я осознал одну вещь, которую больше не ощущал, – пропала боль в левой лодыжке. Впервые за два года с тех пор, как я упал с лестницы и надорвал связку, я не ощущал в ней никаких болей вообще.

Но я помнил эти боли, и…

Я помнил!

Я по-прежнему оставался самим собой.

Я помнил своё детство в Пойнт-Кредите.

Помнил, как каждый день по дороге в школу дрался с Колином Хэйги.

Помнил, как первый раз прочитал «Диномир» Карен Бесарян.

Помнил, как разносил «Торонто Стар» – в те времена, когда газеты были бумажными.

Помнил блэкаут 2015 года и самоё тёмное небо в моей жизни.

И я помнил, как у меня на глазах свалился отец.

Я помнил всё.

– Мистер Салливан? Мистер Салливан, это я, доктор Портер. Поначалу вам может быть трудно говорить. Не хотите ли попробовать? Как вы себя чувствуете?

– Орош-о. – Слово прозвучало странно, так что я повторил его несколько раз: – Орош-о. Орош-о. Орош-о.

Мой голос звучал как-то не так. Но, с другой стороны, я сейчас слышал его так же, как Портер, моими собственными внешними микрофонами – ушами, ушами! – без дополнительного резонанса в носовых пазухах моей биологической головы.

– Великолепно! – обрадовался Портер; он был бестелесным голосом, звучащим откуда-то из-за пределов моего поля зрения, и я никак не мог определить направление на него. – Не хватает дыхательной аспирации, – продолжил он, – но вы научитесь это делать. Далее, у вас сейчас может быть множество новых ощущений, но вы не должны чувствовать никаких болей. Это так?

– Да.

Я лежал на спине, предположительно на каталке, которую видел раньше, уставившись в белый потолок. Да, имелся некоторый недостаток чувствительности, своего рода онемение – хотя я ощущал мягкое давление на тело от, полагаю, махрового халата, в который я, кажется, был одет.

– Хорошо. Если почувствуете какую-то боль, дайте мне знать. Вашему мозгу может потребоваться некоторое время, чтобы научиться интерпретировать сигналы, которые он получает. Мы сможем исправить любой дискомфорт, если он появится. Вы меня понимаете?

– Да.

– Теперь, прежде чем мы начнём двигаться, давайте убедимся, что ваши коммуникационные способности в порядке. Посчитайте, пожалуйста, в обратном порядке от десяти.

– Десять. Девять. Восемь. Семь. Шесть. Пять. Щетыре. Три. Два. Один. Ноль.

– Очень хорошо. Попробуйте ещё раз «четыре».

– Щетыре. Шэтыре. Чэтыре.

– Продолжайте.

– Щетыре. Жетыре.

– Снова проблема с аспирацией, но вы справитесь.

– Жэтыре. Шэтыре. Чэ-тыре. Четыре!

Я услышал, как Портер хлопнул в ладоши.

– Отлично!

– Четыре! Четыре! Четыре!

– Да, да, я думаю, вы с этим справились.

– Четыре! Черепаха, чаща, чечевица, ночь, дочь, картечь. Четыре!

– Здорово. Вы по-прежнему хорошо себя чувствуете?

– По-прежнему… ох…

– Что? – спросил Портер.

– Зрение на секунду пропало, но снова появилось.

– Правда? Такого не должно…

– О, и вот опять…

– Мистер Салливан? Мистер Салливан?

– Я… чувствую… ох…

– Мистер Салливан? Мистер Салли…

Ничто. Я не знаю, как долго это длилось – ни малейшего понятия. Полнейшее ничто. Когда я пришёл в себя, то заговорил:

– Док! Док! Вы здесь?

– Джейк! – голос Портера. Он шумно выдохнул, словно испытывая глубочайшее облегчение.

– Что-то случилось, док? Что это было?

– Ничего. Совершенно ничего. Э-э-э… а-а-а… как вы себя чувствуете?

– Странно, – ответил я. – Я как будто другой – тысящей разных способов, которые не могу описать.

Портер какое-то время молчал, должно быть, на что-то отвлёкся. Но потом сказал:

– Тысячей.

– Что?

– Вы сказали «тысящей», а не «тысячей». Попробуйте ещё звук «ч».

– Тысящей. Тысяшэй. Тыся-чэй. Тысячей.

– Хорошо, – сказал Портер. – Разница в ощущениях – это нормально, но если в целом вы чувствуете себя хорошо…

– Да, – сказал я. – Просто великолепно.

И в этот самый момент я осознал, что это так и есть. Я был расслаблен. В первый раз за многие годы я пребывал в покое и безопасности. Массированное кровоизлияние в мозг мне больше не грозило. Нет, теперь я буду жить совершенно нормальной жизнью. Я доживу до своих библейских семидесяти; доживу до восьмидесяти трёх – ожидаемой продолжительности жизни мужчин, родившихся в 2001 году, по данным Статистической службы Канады, – и буду жить дальше. Я буду жить. Всё остальное – вторично. Я проживу долго-долго – без паралича, без превращения в овощ. Какие бы трудности ни ждали меня на этом пути, оно того стоило. Теперь я это знал.

– Очень хорошо, – сказал Портер. – Теперь давайте попробуем что-нибудь простое. Посмотрим, сможете ли вы повернуть голову в моём направлении.

Я сделал как он просил – и ничего не произошло.

– Не работает, док.

– Не волнуйтесь. Это придёт. Попытайтесь ещё раз.

Я попытался, и в этот раз голова в самом деле перекатилась налево и…

И… и… и…

О господи! Господи! Господи!

– Этот стул вон там, – сказал я. – Какого он цвета?

Портер удивлённо повернулся.

– Э-э-э… зелёного.

– Зелёного! Так вот как выглядит зелёный! Это… это круто, правда? Так приятно глазу! А ваша рубашка, док? Какого цвета ваша рубашка?

– Жёлтого.

– Жёлтого! Вау!

– Мистер Салливан, вы… вы дальтоник?

– Больше нет!

– Боже! Почему вы нам не сказали?

Почему я им не сказал? «Потому что вы не спрашивали», – было бы правдивым ответом, но я знал, что есть и другие. По большей части я боялся, что если я об этом скажу, то они станут настаивать на воспроизведении этой особенности моей личности.

– Какого рода дальтонизмом вы страдаете… страдали?

– Дей-чего-то-там.

– Дейтеранопия? – подсказал Портер. – У вас недостаток М-колбочек?

– Да, вот это самое.

Почти ни у кого не бывает полной цветовой слепоты; другими словами, почти никто не видит мир чёрно-белым. Мы, дейтеранопы, видим мир в оттенках синего, оранжевого и серого, так что многие цвета, которые кажутся контрастными человеку с нормальным зрением, для нас выглядят одинаково. Мы видим красный и жёлто-зелёный как бежевый; розовый и зелёный как серый; оранжевый и жёлтый как цвет, который, как мне говорили, был цветом кирпича; сине-зелёный и пурпурный как лиловый; индиго и бирюзовый как голубой.

Лишь синий и оранжевый выглядят для нас так же, как и для людей с нормальным зрением.

– Но теперь вы видите цвета? – спросил Портер. – Потрясающе!

– Это точно, – восхищённо согласился я. – Всё такое… такое пёстрое. Думаю, я до сих пор не понимал толком, что значит это слово. Какое чудовищное разнообразие оттенков! – Я перекатил голову на другую сторону, в этот раз практически не задумываясь. И обнаружил, что смотрю в окно. – Трава – о господи, только посмотрите! И небо! Какие они разные!

– Мы покажем вам что-нибудь красочное на видео сегодня вечером, и…

– «В поисках Немо», – перебил я его. – Это был мой любимый мультик, когда я был маленький, – и все восхищались тем, насколько он богат красками.

Портер рассмеялся.

– Как пожелаете.

– Здорово, – сказал я. – Счастливый плавник!

Я попытался поднять руку в немовском рыбьем жесте «дай пять», но она не пошевелилась. А, ну да: «это придёт со временем»; меня же об этом предупредили.

И всё-таки, как же это здорово – быть живым и свободным.

– Попробуйте снова, Джейк, – сказал Портер. И изумил меня, когда сам поднял руку в жесте из мультика.

Я сделал ещё одну попытку, и в этот раз у меня получилось.

– Вот видите! – сказал Портер, энергично задвигав бровями. – Всё будет в порядке. А теперь давайте вытащим вас из постели.

Он ухватил меня за правую руку – я ощутил это как матрицу из тысяч точечных прикосновений вместо одного сплошного – и помог мне сесть. У меня иногда случаются приступы головокружения и становится дурно, когда я резко встаю из горизонтального положения. Но сейчас ничего подобного не было.

Я пребывал в очень странном сенсорном состоянии. Во многих отношениях мои органы чувств испытывали недостаток раздражителей: я не ощущал никаких запахов и, хотя имел понятие о том, что сижу, что означало наличие некоторого чувства равновесия, я не чувствовал никакого ощутимого давления на заднюю поверхность бёдер и ягодицы. Однако органы зрения, атакованные новыми, невиданными цветами, едва справлялись с потоком сигналов. А если я смотрел на что-то однородное, скажем, на стену, то почти начинал различать решётку пикселов, из которых состояло поле моего зрения.

– Как самочувствие? – спросил Портер.

– Нормально, – ответил я. – Отлично!

– Я рад. Тогда, наверное, пришло время рассказать вам о секретных заданиях, которые вы должны будете выполнить.

– Что?!

– Ну, вы знаете. Бионические конечности. Шпионаж. Секретный агент-киборг и всё такое.

– Доктор Портер, я…

Брови доктора Портера ликующее заплясали.

– Простите. Полагаю, когда-нибудь мне это надоест, но пока я никак не могу удержаться. Единственным вашим заданием будет выйти из этого здания и вернуться к своей прежней жизни. Это значит, что вас нужно поставить на ноги.

Я кивнул и ощутил его руку у себя под мышкой. Снова ощущение было не такое, как обычное давление на кожу, но я, без сомнения, чётко осознавал, где именно он меня касается. Он помог мне повернуться так, чтобы ноги свесились с края каталки, а потом с его помощью я принял вертикальное положение. Он подождал, пока я кивну в знак того, что со мной всё в порядке, и потом осторожно отпустил меня, оставив стоять на собственных ногах.

– Ну как? – спросил Портер.

– Нормально, – ответил я.

– Головокружение? Дурнота?

– Нет. Ничего такого. Но не дышать – это очень необычно.

Портер кивнул.

– Вы к этому привыкнете – хотя иногда могут случаться неожиданные приступы паники, когда мозг начинает орать: «Караул, мы не дышим!» – Он улыбнулся своей добродушной улыбкой. – Я бы посоветовал вам в подобных обстоятельствах сделать глубокий вдох и успокоиться, но вы, разумеется, не сможете. Так что просто подавляйте это ощущение или просто подождите, пока оно не пройдёт. Сейчас вы чувствуете панику из-за того, что не дышите?

Я подумал об этом.

– Нет. Нет, сейчас всё нормально. Хотя и странно.

– Выждите время. Нам некуда торопиться.

– Я знаю.

– Не хотите попытаться сделать шаг?

– Конечно, – ответил я.

Но прошло несколько секунд, прежде чем я воплотил слова в жизнь. Портер явно был наготове, чтобы подхватить меня, если я запнусь. Я поднял правую ногу, согнул в колене, приподнял бедро и перенёс тяжесть тела вперёд. Это был весьма неуверенный первый шаг, но он сработал. После этого я попытался поднять левую ногу, но она шагнула слишком далеко, и…

Да чтоб тебе…

Я обнаружил, что заваливаюсь вперёд, совершенно утратив равновесие, и что плитки пола, цвет которых был новым для меня – я даже не знал, как он называется, – несутся мне прямо в лицо.

Портер поймал меня за руку и снова поставил вертикально.

– Похоже, нам предстоит большая работа, – сказал он.

* * *

– Сюда, пожалуйста, мистер Салливан, – сказала доктор Киллиан.

Я подумал было о том, чтобы сбежать. Ну, то есть, что они могут мне сделать? Я хотел жить вечно, без висящей над моей головой судьбы худшей, чем смерть, но этого не будет. По крайней мере, не будет для этого меня. Я и моя тень: мы стремительно расходились. Она… нет, он, без сомнения, находился где-то в этом же здании. Но правила таковы, что я никогда в жизни его не увижу. Не столько для моей, сколько для его пользы: он должен считать себя истинным и единственным Джейкобом Салливаном, и если он будет видеть рядом с собой меня – плоть там, где у него пластик, кость там, где у него сталь, – ему будет трудно поддерживать эту иллюзию.

Таковы правила.

Правила? Лишь условия контракта, который я подписал.

Так что если бы я и правда сбежал…

Если я выбегу на улицу, в душную августовскую жару, сяду в свою машину и помчусь к себе домой, какие санкции за этим последуют?

Конечно, другой я рано или поздно тоже явится туда и захочет жить в этом доме как в своём.

Может быть, мы могли бы жить вместе. Как близнецы. Как горошины в стручке.

Но нет, так не получится. Подозреваю, что с этим нужно родиться. Жить с другим мной? Но ведь я так чувствителен к тому, где что лежит, и кроме того, он не будет спать ночами, занимаясь одному богу известно чем, пока я пытаюсь заснуть.

Нет. Нет, обратной дороги нет.

– Мистер Салливан? – снова сказала Киллиан со своим певучим ямайским акцентом. – Сюда, пожалуйста.

Я кивнул и позволил ей вывести меня в коридор, которого раньше не видел. Пройдя по нему, мы очутились перед двустворчатой раздвижной дверью матового стекла. Киллиан дотронулась большим пальцем до контактной площадки сканера, и дверь раздвинулась.

– Пришли, – сказала она. – Когда мы завершим сканирование остальных, водитель отвезёт вас в аэропорт.

Я кивнул.

– Вы знаете, я вам завидую, – сказала она. – Избавиться от… от всего. Вы не пожалеете, мистер Салливан. Верхний Эдем прекрасен.

– Вы там бывали? – спросил я.

– О да, – ответила она. – Такой курорт, как этот, не открывают без подготовки. Мы репетировали две недели с руководством «Иммортекс» в качестве жильцов, чтобы убедиться, что всё организовано идеально.

– И?

– У нас получилось. Вам там обязательно понравится.

– Да уж, – сказал я, отводя взгляд. Путей к отступлению не оставалось. – Не сомневаюсь в этом.