– И как ты это сделала? – спросил я после того, как мы покинули лунобус и суматоха закончилась.

– Сделала что? – не поняла Карен.

– Вломилась в кабину. А потом открыла дверь кабины, которую прижимало атмосферным давлением.

– Ты же знаешь, – сказала Карен, глядя на меня уцелевшим глазом.

– Откуда?

– Ты разве не выбрал опцию суперсилы?

– Что? Нет.

– О, – улыбнулась она. – Ну а я выбрала.

Я потрясённо кивнул.

– Напомни мне, чтобы я тебя не злил.

– Мистер МакГи, – сказала Карен, – не злите меня. Вам не понравится, если я разозлюсь.

– Что?

– Прости. Ещё одно телешоу, которое тебе надо будет посмотреть.

– Уже предвку… кстати! Я же отключил Дешона. Ты знаешь, какой был вердикт?

– О господи! – воскликнула Карен. – Я совсем про это забыла. Нет, когда он звонил, присяжные только выходили. Давай-ка ему перезвоним.

Мы попросили Смайта проводить нас в коммуникационный центр, и оттуда мы позвонили на сотовый Дешона, включив предварительно громкую связь, чтобы всем было слышно. Как оказалось, звонок на Землю был довольно сложным процессом, включающим в себя настоящих живых людей-операторов, – я и не знал, что такое ещё существует. Но в конце концов телефон Дешона зазвонил.

– Дешон Дрэйпер, – сказал он вместо приветствия, и потом, через секунду: – Алло? Там кто-нибудь…

– Дешон! – сказала Карен. – Это Карен, я звоню с Луны, так что прошу прощения за задержку сигнала. Каков был вердикт?

– О, теперь вам интересно! – сказал Дешон немного капризно.

– Простите, Дешон, – сказал я. – Тут много чего произошло. Биологический я мёртв.

Пауза, длиннее, чем просто скорость света.

– Ох ты ж… – сказал Дешон. – Мне очень жаль. Вам, должно быть…

– Вердикт! – вмешалась Карен. – Каков был вердикт?

– …сейчас хуже некуда. Хотел бы я… О, вердикт? Друзья, простите. Мы проиграли, Тайлер победил.

– Боже, – сказала Карен. И потом потише: – Боже…

– Конечно, мы подадим апелляцию, – сказал Дешон. – Отец уже трудится над бумагами. Мы доведём это дело до Верховного суда. Ставки настолько высоки…

Карен продолжила разговаривать с Дешоном. Я же отошёл к окну и стал смотреть на бесплодный лунный ландшафт, очень жалея, что отсюда не видно Земли.

* * *

Брайан Гадес был сам не свой от радости из-за того, что он больше не заложник, и Гейб Смайт, похоже, тоже был рад, что всё закончилось.

Только закончилось ещё не всё. Оставалось одно незавершённое дело.

Карен ушла поговорить с биологическим Малкольмом Дрэйпером – обсудить апелляцию на вынесенный против неё вердикт. Хотя в теории взгляды биологического и мнемосканированного Малкольмов совпадали, на практике их мнения должны были расходиться, хотя, надо полагать, вряд ли настолько, как у нас с Джейкобом.

Пока Карен этим занималась, я наведался в здание администрации Верхнего Эдема и встретился с Гадесом и Смайтом. Гадес сидел за своим столом в форме почки, а Смайт стоял позади него, легко, как возможно лишь в лунной гравитации, опираясь на стенной шкаф.

– Я знаю, – сказал я напрямик, встав перед ними, – что вы создавали другие экземпляры меня. Нескольких на Земле и по крайней мере одного здесь, на Луне.

Гадес повернулся, и они со Смайтом посмотрели друг на друга: высокий человек с белой бородой и конским хвостом на затылке и низенький с румяным лицом и британским акцентом.

– Это неправда, – сказал наконец Гадес, снова поворачиваясь ко мне.

– Первая реакция корпоративного менеджмента любого мира: лгать. Но сегодня это не сработает. Насчёт других экземпляров я уверен на сто процентов. Я вступал с ними в контакт.

Смайт сузил глаза.

– Это невозможно.

– Возможно, – сказал я. – Это своего рода… спутанность, я полагаю. – Обоих использование мной этого слова явно застало врасплох. – И я знаю, что вы что-то с ними делаете, что-то творите с их памятью. Я бы хотел, чтобы вы ответили на один вопрос: зачем?

Гадес ничего не ответил, Смайт тоже молчал.

– Ладно, – сказал я, – давайте я вам расскажу, что, по моему мнению, вы задумали. На процессе я узнал о существовании философской концепции под названием «зомби». Это не совсем то же, что зомби вуду – оживлённые мертвецы. Нет, философский зомби – это существо, которое выглядит и действует в точности как мы, но не имеет сознания, не осознаёт себя. Тем не менее оно может выполнять сложные высокоуровневые задачи.

– Да? – сказал Смайт. – И что?

– «И похоже, ты единственный, кто знает, каково это – быть мною».

– Простите, – сказал Смайт. – Это вы что, пели только что?

– Пытался, – ответил я. – Это строка из заглавной песни старого сериала «Друзья». В своё время это было любимое телешоу Карен. И эти слова как раз к месту: быть мной – это как-то; вот каково настоящее определение сознания. Но зомби – это никак. Они не являются кем-то. Они не чувствуют боли или удовольствия, хоть и реагируют на них так, словно чувствуют.

– Вы же понимаете, – медленно произнёс Смайт, – что не все философы считают, что подобные конструкты возможны. Джону Сёрлю они очень нравились, но Дэниел Деннет в них не верил.

– А во что верите вы, доктор Смайт? Вы, главный психолог «Иммортекс», во что верите? Во что верит доктор Портер?

– Не отвечайте, – сказал Гадес, оглядываясь через плечо. – Я больше не заложник, Гейб; если вам дорога ваша работа – не отвечайте.

– Тогда отвечу я, – сказал я. – Я думаю, что в «Иммортекс» верят в зомби. Я думаю, что вы экспериментируете с копиями моего разума, пытаясь получить человеческое существо без сознания.

– Это для чего же? – спросил Смайт.

– Да для всего. Рабы, сексуальные игрушки – что угодно. Религиозные люди скажут, что эти тела лишены души; философы скажут, что они существуют не осознавая себя… не зная, что они существуют, что их дом между ушами пуст. Рынок услуг по переносу сознания в искусственные тела может быть огромен, но рынок разумных роботов-работников будет ещё шире. До сих пор никому не удавалось создать подлинный искусственный интеллект, и ваше мнемосканирование добилось этого самым простым путём из возможных: в точности скопировав человеческий мозг. Я смотрел ту передачу с Сэмпсоном Уэйнрайтом по телевизору – двое за занавесями. Ваши копии в точности повторяют оригинал, но по-настоящему вы хотите не этого, правда? Конечно нет! Вы хотите получить интеллект человека без его сознания, который бы не осознавал себя, который был бы «никак». Вам нужны зомби – мыслящие существа, способные безупречно производить даже самые сложные операции, не жалуясь и не скучая. И поэтому вы стали экспериментировать с контрафактными копиями моего разума, пытаясь изъять из него те части, что отвечают за сознание, чтобы получить в результате зомби.

– Уверяю вас, мы не работаем ни над чем настолько гнусным, – покачал головой Смайт.

– Гейб, – сказал Гадес тихо, но строго.

– Будет лучше сказать ему правду, – сказал Смайт, – чем позволить предполагать худшее.

Гадес надолго задумался; его круглое бородатое лицо застыло. Наконец он слегка, почти незаметно, кивнул.

Но теперь, получив разрешение говорить, Смайт, похоже, не знал, с чего начать. Он оттопырил губы и несколько секунд молчал.

– Вы знаете, кто такой Финеас Гейдж? – спросил он наконец.

– Это из «Вокруг света за восемьдесят дней»? – предположил я.

– То был Филеас Фогг. Финеас Гейдж работал на железной дороге. В 1848 году ему пробило голову трамбовкой, от которой в черепе осталась дыра пяти сантиметров в диаметре.

– Не лучший способ умереть, – заметил я.

– Да уж, – сказал Смайт. – Только он не умер. Он прожил ещё двенадцать лет.

Я вскинул брови – они до сих пор немного цеплялись при этом, чёрт бы их побрал.

– С дырой в голове?

– Да, – ответил Смайт. – Конечно, его характер изменился, что многое рассказало нам о том, каким образом в мозгу формируется характер. По сути, очень многое из того, что мы знаем о работе мозга, базируется на наблюдениях за случаями типа Финеаса Гейджа – ужасными, жуткими происшествиями. Большинство из них были единственными в своём роде: был лишь один Финеас Гейдж, и по массе причин случившееся с ним нетипично для людей с подобными повреждениями мозга. Но мы полагаемся на его случай, потому что не можем воспроизвести его обстоятельства. Вернее, не могли до последнего времени.

Я пришёл в ужас.

– То есть вы специально повреждаете мозг моих копий для того, чтобы посмотреть, что будет?

Смайт пожал плечами, словно это было совершенно пустячным делом.

– Именно. Я надеюсь превратить исследования сознания в эмпирическую науку вместо собрания разрозненных, случайно подсмотренных фактов. Сознание – это всё: это то, что даёт Вселенной форму и смысл. Наш долг перед собой – изучать его, понять наконец по-настоящему, что это такое и почему осознавать себя – это «как-то».

У меня перехватило горло.

– Но это чудовищно!

– Психологи не имели возможности проверять свои теории, кроме как самыми маргинальными способами, – сказал Смайт, словно не услышав меня. – Я поднимаю психологию из трясины гуманитарных наук в царство точных, давая ей такую же безупречную чёткость, какая есть, скажем, в физике элементарных частиц.

– С копиями меня?

– В них нет недостатка; они словно запасные эмбрионы, произведённые в ходе оплодотворения in vitro.

Я потрясённо покачал головой, однако Смайт этого, казалось, не заметил.

– Вы знаете, какие я сделал открытия? Хоть представляете себе? – Его брови взлетели высоко на розовый лоб. – Я могу отключить формирование долговременной памяти; дать вам фотографическую, эйдетическую память; сделать вас религиозным; заставить вас ощущать вкус цвета и слышать форму; замедлить для вас течение времени; дать вам безупречное чувство времени; заставить ваш фантом думать, что у него есть хвост или матка. Без сомнения, я очень скоро обнаружу корни зависимостей и научусь избавлять людей от них. Я смогу дать сознанию контроль над обычно автономными процессами типа частоты сердцебиения. Смогу дать взрослым ту лёгкость, с которой ребёнок овладевает новыми языками.

Вы знаете, что происходит, когда вырезаешь одновременно шишковидное тело и поле Брока? Когда полностью изолируешь гипоталамус от остального мозга? Когда делаешь так, что то, что обычно кодируется в одном полушарии, проецируется на другое? Что происходит, когда вы пробуждаете человеческий разум в теле с тремя руками или четырьмя? Или с глазами, один из которых смотрит вперёд, а другой – назад? А я теперь знаю. Знаю больше о том, как на самом деле работает мозг, чем Декарт, Джеймс, Фрейд, Сёрль, Чалмерс, Нагель, Бонависта и Чо, вместе взятые. И я только начал свои исследования!

– Боже, – сказал я. – Боже! Вы должны прекратить. Я запрещаю!

– Я не уверен, что вы вправе это сделать, – сказал Смайт. – Не вы создали свой разум; он не является субъектом копирайта. Кроме того, подумайте о пользе всего того, что я делаю.

– Пользе? Вы мучаете всех этих людей.

Смайт остался непоколебим.

– Я провожу исследования, которые требуется провести.

Прежде чем я успел ответить, заговорил Гадес – впервые за последние несколько минут:

– Пожалуйста, мистер Салливан. Вы единственный, кто может нам помочь.

– Почему я? Потому что я моложе других?

– Отчасти. Но это лишь малая часть.

– Тогда что ещё?

Гадес смотрел на меня, Смайт смотрел на Гадеса.

– Вы способны к спонтанному запуску, – сказал Гадес. – Больше никто.

– Что? – Я совершенно растерялся.

– Если вы, будучи мнемосканом, потеряете сознание, то это будет не навсегда, – сказал Гадес. – Сознание вернётся само, по собственному хотению. Ни одному из прочих мнемосканированных этого ещё не удавалось.

– Я не терял сознания, – сказал я. – С тех пор как оказался в этом теле.

– Теряли, – сказал Гадес. – Почти сразу же после того, как были созданы. Не помните? В нашей лаборатории в Торонто.

– Я… ох…

– Вспомнили? – спросил Смайт, выпрямляясь. – Был момент, когда что-то пошло не так. Портер это заметил – и его это потрясло.

– Я не понимаю. Что в этом такого потрясающего?

Смайт развёл руками, словно это было очевидно.

– Вы знаете, почему мнемосканы никогда не спят?

– Мы не утомляемся, – сказал я. – Не устаём.

Смайт покачал головой:

– Нет. О, это, конечно, так и есть, но не в этом причина.

Он посмотрел на Гадеса, словно давая ему шанс оборвать себя, но тот лишь чуть-чуть шевельнул плечами, оставляя всё на усмотрение Смайта.

– Мы, конечно, следили за тем, как идёт ваш процесс в суде, – сказал Смайт. – Вы видели, как Энди Портер давал показания, не так ли?

Я кивнул.

– И он говорил о конкурирующих теориях, объясняющих механизмы возникновения сознания, помните? О том, что является его физическим коррелятом?

– Да. Это может быть что угодно, от нейронных сетей до… э-э-э…

– До клеточных автоматов на поверхности микротрубочек, составляющих цитоскелет нервной ткани, – сказал Смайт. – Портер предан компании; он рассказал так, будто в этом вопросе до сих пор нет ясности. Однако она есть, хотя знаем об этом только мы, компания «Иммортекс». Сознание – это клеточные автоматы; именно там оно и возникает. Это уже без вопросов.

– Допустим. И что?

Смайт сделал глубокий вдох.

– А то, что с помощью процесса мнемосканирования мы получаем идеальный квантовый снимок вашего разума в определённый момент времени, составляем точную карту конфигурации, пользуясь метафорой Портера, чёрных и белых пикселов, которые являются полями клеточных автоматов, покрывающих микротрубочки вашего мозга. Это идеальный квантовый снимок. Но это и всё, что производит мнемоскан, – снимок. И этого недостаточно. Сознание – это не состояние, это процесс. Потому что для того, чтобы снимок обрёл сознание, он должен самопроизвольно стать кадром из фильма, фильма, который создаёт собственную, не ограниченную сценарием историю, разворачивающуюся в будущее.

– Как скажете, – сказал я.

Смайт энергично закивал:

– Снимок становится фильмом, когда белые и чёрные пикселы оживают. Но они не сделают это сами, им нужно дать правила, которым они станут подчиняться. Ну, вы знаете: «Стань белым, если три твоих соседа чёрные», и всё такое. Но эти правила не встроены в систему. Они наложены на неё. Как только это произошло, клеточные автоматы продолжают свои перестановки бесконечно – и это и есть сознание, это и есть феномен осознания своего бытия, внутреннего мира, существования в качестве «кого-то».

– И как же вы добавляете правила, регулирующие перестановки? – спросил я. Смайт поднял руки.

– Мы этого не делаем. Не умеем. Поверьте, мы пытались – но ничто из того, что мы перепробовали, не способно заставить пикселы что-либо делать. Нет, правила приходят из уже обладающего сознанием разума субъекта, который подвергается сканированию. Лишь потому, что настоящий, биологический мозг первоначально оказывается квантово спутанным с новым, искусственным, лишь поэтому пикселы в новом мозгу становятся клеточными автоматами. Без этой первоначальной спутанности нет процесса живого сознания, только мёртвый слепок с него. В наши искусственные мозги не встроены эти правила, так что если только сознание в скопированном мозгу почему-то приостанавливается, то не существует способа запустить его снова.

– То есть если кто-то из нас заснёт… – сказал я.

– …то умрёт, – закончил Смайт. – Сознание никогда не перезапустится.

– Но почему это такой большой секрет?

Смайт посмотрел на меня.

– Более дюжины других компаний пытаются выйти на этот рынок; к 2055 году он обещает достигнуть объёма в пятьдесят триллионов долларов. У них всех есть свой вариант нашего процесса мнемосканирования, все умеют копировать пиксельные узоры. Но пока что мы – единственные, кто знает, что квантовая спутанность с исходным разумом запускает скопированное сознание. Без соединения разумов, по крайней мере, в самом начале дубликат не будет ничего делать. – Он покачал головой. – Однако по какой-то причине ваш разум после отключения перезапускается сам.

– Я только раз отключился, – сказал я, – и то сразу после первого запуска. Вы не можете знать, что это происходит всегда.

– Очень даже можем, – сказал Смайт. – Копии вашего разума, похоже, каким-то образом генерируют правила для своих клеточных автоматов спонтанно, без посторонней помощи, без подключения к оригиналу. Мы знаем, потому что мы инстанциировали в искусственные тела множество копий вашего разума – и здесь, на Луне, и там, на Земле, – и всякий раз, когда мы это делали, копии самопроизвольно запускались. Даже если мы их отключали, они потом просто запускались снова.

– Но с чего бы мне так отличаться от остальных в этом отношении? – нахмурился я. – Почему мои копии запускаются сами?

– Хотите честный ответ? – спросил Смайт, вскидывая свои платиновые брови. – Я не уверен, но думаю, что это как-то связано с тем фактом, что вы дальтоник. Видите ли, сознание – это по большому счёту восприятие квалий, того, что существует лишь как порождение разума, таких вещей, как горечь или спокойствие. Цвета – самые базовые из квалий. Вы можете взять красную розу и изъять из неё стебель, или шипы, или лепестки: они являются отдельными, реальным сущностями. Но можете ли вы изъять из неё её красноту? О, вы можете удалить её – отбелить розу, но вы не можете снять с неё красноту и указать на неё как на отдельный объект. Краснота, синева и прочее – это ментальные состояния; нет такой вещи, как краснота сама по себе. Так вот, случайно мы дали вашему разуму доступ к ментальным состояниям, которых он никогда ранее не испытывал. Он попытался ассимилировать новые квалии и не смог – и это привело к сбою. Вот что случилось, когда Портер впервые вас скопировал: у вас произошёл сбой и вы отключились. Но потом ваше сознание перезапустилось, само по себе, словно желая осмыслить новые квалии, встроить их в свою картину мира.

– Это делает вас бесценным объектом для изучения, мистер Салливан, – сказал Брайан Гадес. – Других таких, как вы, просто нет.

– Других таких, как я, вообще не должно было быть, – сказал я. – Но вы продолжаете создавать копии. Это неправильно. Я хочу, чтобы вы отключили все незаконно изготовленные копии меня, уничтожили запись, сделанную во время мнемосканирования, и никогда больше не делали моих копий.

– Иначе?.. – спросил Гадес. – Вы не сможете даже доказать, что они существуют.

– Вы думаете, вам было тяжко с биологическим Джейкобом Салливаном? Поверьте: вам не захочется иметь дело со мной настоящим.