Теперь, когда меня вылечили, я стал более энергично упражняться, потому что теперь мог это выдержать и не хотел, чтобы мои ноги стали непригодными для ходьбы по Земле, ведь я собирался туда вернуться. Каждый день в полдень мы с Малкольмом встречались на баскетбольной площадке Верхнего Эдема.

Когда я пришёл туда сегодня, он уже был там – бросал мяч из неподвижного положения. Корзина висела невероятно высоко – на добрых десяти метрах, так что требовалась отличная координация, чтобы уложить в неё мяч, но у Малкольма неплохо получалось.

– Привет, Малкольм, – сказал я, выходя на площадку. Голос, как всегда в таких местах, отозвался гулким эхом.

– Джейкоб, – сказал он, оглядываясь на меня. Он был какой-то встревоженный.

– Что? – спросил я.

– Просто надеюсь, что вы не станете отрывать мне голову, – сказал Малкольм.

– Что? А, вы про вчерашнее. Простите меня: вообще не знаю, что на меня нашло. Послушайте, вы не смотрите телепередачи с Земли?

Малкольм послал мяч свечой вверх. Он прошёл сквозь кольцо и начал долгое-долгое падение на пол, словно в замедленной съёмке.

– Иногда.

– Видели новости?

– Нет. И весьма рад этому.

– В общем, – сказал я, – ваш сын попал на первые полосы.

Малкольм поймал мяч и повернулся ко мне.

– Правда?

– Ага. Он представляет в суде Карен Бесарян – мнемосканированную Карен Бесарян – на процессе, на котором её сын оспаривает её право на её личность.

Малкольм постучал мячом об пол.

– Это мой мальчик!

– Мне неприятно это говорить, – сказал я, – но я надеюсь, что он проиграет. Я надеюсь, что Карен проиграет. – Я поднял руки, и Малкольм бросил мне мяч.

– Почему?

– Ну, теперь, когда меня вылечили, я хочу вернуться домой. Брайан Гадес говорит, что я не могу, потому что правами на мою личность владеет другой. Но если это окажется не так…

Я побежал через площадку, стуча мячом об пол, потом подпрыгнул, взлетев высоко-высоко, выше Малкольмовой головы, и уложил мяч в корзину.

Я ещё спускался вниз, когда он спросил:

– Как далеко продвинулся процесс?

– Говорили, что решение вынесут всего через пару дней. – Я немного согнул ноги, чтобы смягчить удар, но, по правде, смягчать было особо нечего.

– И вы думаете, что это решение изменит ваши обстоятельства? – спросил Малкольм, наклоняясь, чтобы подобрать мяч.

– Ну, да, – сказал я. – Конечно. А почему нет?

Он развернулся и медленно стукнул несколько раз мячом об пол.

– Потому что в юриспруденции ничто не случается быстро. Предположим, Дешон выиграет – а он чертовски хороший адвокат и, вероятно, победит. – Он прицелился и бросил мяч. Тот высоко взлетел и на пути вниз провалился в корзину. – Но победа в первом раунде ничего не значит. – Он побежал огромными длинными скачками и поймал мяч прежде, чем он стукнулся об пол. – Другая сторона подаст апелляцию, и им придётся пройти через всё это снова.

Он опять бросил мяч, но в этот раз, я думаю, намеренно промазал, будто иллюстрируя свои слова.

– Или, предположим, Дешон проиграет, – сказал он. – Ну, тогда его сторона подаст апелляцию.

Я пошёл подобрать мяч.

– Да, но…

– И тогда на апелляцию будет подана апелляция, и в громких процессах, подобных этому, так будет продолжаться, пока дело не дойдёт до Верховного суда.

Я подобрал мяч, но просто держал его в руках.

– О, наверняка он не такой уж громкий.

– Вы шутите? – воскликнул Малкольм. – Это бомба! – Он дал эху двух последних слов затихнуть и продолжил: – Речь идёт о конце налога на наследство. Ведь бессмертные существа никогда не откажутся от своих состояний. Налоговая служба США обязательно присоединится к процессу, если ещё этого не сделала. Это будет тянуться годами… и в любом случае это всего лишь Штаты. Вы канадец; американские законы на вас не распространяются.

– Да, но подобные процессы пройдут и в Канаде.

– Послушайте, если вы не собираетесь бросать этот мяч… – Я кинул ему мяч. – Спасибо.

Он начал стучать им об пол.

– «Иммортекс», может, находится и в Канаде, благодаря её либеральным законам. Но сколько канадцев до сих пор прошли через них? Большинство клиентов «Иммортекс» – богатые американцы и европейцы. – Он подпрыгнул, поднялся над корзиной и с силой зашвырнул в неё мяч. Опускаясь вниз, он сказал: – А у вас ведь нет детей, не так ли?

Я покачал головой.

Опустившись на пол, он сказал:

– Тогда вряд ли будет борьба за ваше наследство.

У меня упало сердце.

– Может, это и так, но…

Он нагнулся за мячом.

– Плюс, даже если США запретят передачу прав личности, Канада не обязательно это сделает: вы с нами расходитесь по целому спектру вопросов. Господи, да в Канаде пудель может вступить в законный брак с тостером на четыре ломтика! Вы правда можете вообразить, чтобы ваша страна захлопнула дверь перед загруженными сознаниями?

– Возможно, – сказал я.

Он держал мяч в руках.

– Возможно. Но на это уйдут годы. Годы. Мы с вами можем и не дожить до того времени, как всё утрясётся. – Он бросил мяч мне, но я его не поймал. Мяч запрыгал по полу, и звуки его ударов раздавались в унисон с молотками, снова застучавшими у меня в голове.

* * *

На следующий день, когда мы все встали, чтобы поприветствовать входящего в зал судью Херрингтона, я отметил, что он выглядит так, будто накануне ему не удалось толком поспать. Конечно, я вообще не спал и отвёртки Портера насчёт мнемосканов и сна меня тревожили.

Стоп – я сказал отвёртки? Я имел в виду увёртки, ясное дело. Господи, все эти разговоры о том, что мы роботы, начинают действовать на нервы!

Все сели. Малкольм сидел рядом со мной справа; в отдалении по левую руку сидела жена Тайлера с детьми.

– Мисс Лопес, – сказал судья, кивая своим длинным лицом, – можете начинать опрос свидетелей со стороны ответчика.

Сегодня Мария Лопес была в оранжевом, и по какой-то причине светлые пряди исчезли из её причёски. Она встала и поклонилась в сторону судьи.

– Спасибо, ваша честь. Мы вызываем профессора Калеба По.

– Калеб По! – выкрикнул клерк.

Щеголеватый белый мужчина средних лет представился и был приведён к присяге.

– Профессор По, – сказала Лопес, – кем вы работаете?

– Я профессор философии Мичиганского университета. – У него был приятный ровный голос.

– И в этом качестве задумывались ли вы о том, что означает обладать сознанием?

– Да, конечно. На самом деле одна из моих книг так и называется: «Сознание».

Некоторое время было потрачено на представление его званий и научных достижений, затем Лопес сказала:

– По вашему профессиональному мнению, действительно ли объект, присутствующий здесь и называющий себя Карен Бесарян, является ею?

По энергично замотал головой:

– Совершенно точно нет.

– И как вы можете это аргументировать?

С По явно всё хорошо отрепетировали, он включился в игру без запинок и колебаний.

– В философии существует концепция, называемая «зомби». Название, конечно, неудачное, потому что философский зомби не имеет ничего общего с ожившими мертвецами из мифологии вуду. Философский зомби – это классический пример человека, свет у которого включён, но никого нет дома. Он выглядит бодрствующим и мыслящим, демонстрирует сложное поведение, но сознание в нём отсутствует. Зомби не личность и тем не менее действует неотличимо от таковой.

Я посмотрел на присяжных. Они, по крайней мере, выглядели отдохнувшими и, похоже, слушали с интересом.

– Фактически, – говорил По, – я утверждаю, что все люди перво-наперво зомби, но с добавлением элемента сознания исключительно в качестве пассажира. Объясню разницу: зомби сознателен в том смысле, что он реагирует на внешнюю среду – но и только. Истинное сознание, которое, как я покажу позднее, мы и имеем в виду, когда говорим о личности, признаёт, что осознавать себя – это на что-то похоже.

– Что вы имеете в виду? – спросила Лопес.

По был довольно суетливым типом. Он поёрзал на своём свидетельском сиденье.

– Классический пример базируется на знаменитом аргументе Джона Сёрля против «сильного» искусственного интеллекта. Представьте себе человека в комнате с дверью, в которой прорезана щель – как в старые времена, когда через неё просовывали почту. Понимаете, о чём я? Итак, человек сидит в такой вот комнате. У человека есть огромная книга и пачка карточек с нарисованными на них закорючками. Так вот, некто снаружи комнаты просовывает в щель лист бумаги с серией таких закорючек. Задача человека – посмотреть на закорючки, найти такую же последовательность в своей большущей книге, скопировать из неё закорючки, которые следуют за найденными, на тот же лист бумаги и засунуть его обратно в щель.

Он изобразил руками, как делает всё это.

– Так вот, – продолжал По, – человек не знает, что закорючки на самом деле – китайские иероглифы, а книга – список вопросов и ответов на китайском языке. Так что, когда через щель просовывают китайскую фразу «Как дела?» – он ищет этот вопрос в книге и находит подходящий китайский ответ: «Хорошо». Находящемуся снаружи – тому, кто задаёт по-китайски вопросы, – кажется, что сидящий внутри человек понимает китайский. Но на самом деле это не так: он даже не понимает, что, собственно, делает. И совершенно точно не чувствует того, что вы или я чувствуем, когда говорим, что знаем китайский или понимаем классическую музыку. Человек в комнате – зомби. Он действует так, как если бы осознавал свои действия, но на самом деле он их не осознаёт.

По снова поёрзал на стуле.

– Метафору можно проиллюстрировать тем, что, несомненно, когда-нибудь случалось с каждым из нас: мы садимся в машину, чтобы куда-то поехать, и пока мы едем, наш разум витает в облаках. Когда мы прибываем к месту назначения, у нас нет никаких воспоминаний о поездке. Так кто же был за рулём? Зомби! Это он работал водителем, пока ваше сознание – его пассажир – занималось другими делами.

Лопес кивнула, и По продолжил:

– Подумайте вот о чём: как часто мы останавливаемся и спрашиваем себя: «Так, а что я сегодня ел на обед?» Мы часто съедаем весь обед, даже не отдавая себе отчёта в том, что едим. Но если вы способны представить себе, что едите или ведёте машину, не уделяя этому внимания – когда ваше сознание отвлечено чем-то другим, – то есть если этим можно заниматься какое-то время, не подключая сознания, то почему бы не вообразить, что точно так же бессознательно всё это можно делать и на постоянной основе? Таков зомби – актёр, исполнитель, тот, кто выполняет рутинные действия в отсутствие реальной личности.

– Но ведь это очень сложное поведение, – сказала Лопес.

– О да, конечно, – согласился По. – Зомби-водитель управляет автомобилем, подчиняется сигналам светофора, оглядывается по сторонам, прежде чем тронуться, – он продолжал изображать все действия, которые описывал, – обменивается жестами с другими водителями, вероятно, даже слушает по радио сообщения о пробках и в соответствии с ними меняет маршрут. Всё это может делаться – и делается – без осознанного внимания.

Мария Лопес вышла из-за стола ответчика в «колодец».

– Но ведь это не так, доктор По. Я согласна, что некоторые действия так привычны, что становятся инстинктивными, но слушать радио и принимать решения исходя из услышанного – это-то наверняка требует участия сознания, разве нет?

– Не соглашусь – и вы, мэм, думаю, тоже не согласитесь, если на секунду задумаетесь. – Он развёл руками, словно охватывая всё вокруг. – Несомненно, каждый в этом зале переживал нечто подобное: вы читаете роман и в один прекрасный момент осознаёте, что понятия не имеете о том, что говорилось на последней странице. Почему? Потому что ваше осознанное внимание отвлеклось на мысли о чём-то ещё. Но нет никаких сомнений в том, что вы прочитали страницу, содержания которой не помните. Вы наверняка нажимали кнопку пролистывания страниц на планшете, когда её читали. Ваши глаза пробежали по десяткам и сотням слов текста, хотя сознание и не воспринимало их смысла. Кто же тогда читал? Вы-зомби! К счастью, у зомби нет никаких чувств, поэтому вы, осознав, что пропустили страницу или больше текста, говорите себе: «Постой, постой, ну-ка вернись!» – и перечитываете материал, который зомби уже прочитал. И зомби без возражений делает это ещё раз, поскольку ему никогда не бывает скучно; скука – сознательное состояние. А потом вы вдвоём – сознательный вы и вы-зомби – продолжаете читать новый материал вместе и синхронно. Однако зомби всегда на переднем плане, ваше сознание на заднем. Вы как будто бы заглядываете зомби через плечо, читая то, что читает он.

– Не приведёте ещё какие-нибудь примеры? – попросила Лопес, опершись задом о стол ответчика.

По кивнул.

– Конечно. Случалось с вами когда-нибудь такое? Вы лежите в постели, спите, и тут звонит телефон. – Он изобразил, как поднимает старомодную телефонную трубку. – Вы берёте трубку, разговариваете и потом, когда разговор окончен, понятия не имеете, что вы только что сказали. Или ваш супруг говорит вам, что вчера поздно вечером вы о чём-то разговаривали перед сном, а наутро у вас не остаётся об этом ни малейших воспоминаний. Такое случается сплошь и рядом. Если сознательная часть вашего разума не отвечает на телефонный звонок и не участвует в разговоре, то эту задачу берёт на себя зомби.

– Но ведь он наверняка способен лишь на чисто механические реакции, не так ли? – спросила Лопес.

По покачал головой и снова поёрзал на стуле.

– Вовсе нет. Вообще-то именно зомби ответственны за бо́льшую часть того, что мы говорим. Да и может ли быть иначе? Вы начинаете фразу, которая может оказаться длиной в двадцать или тридцать слов. Вы правда считаете, что вы сформировали всю эту фразу в мозгу, прежде чем произнести её? Вот прямо сейчас остановитесь на секунду и попробуйте подумать следующее: «Сегодня по дороге из суда домой мне нужно бы зайти купить хлеба и молока». Вам понадобится измеримое количество времени, чтобы всё это сформулировать, и тем не менее мы способны разговаривать без остановки довольно долгое время, не делая пауз на формулирование мыслей, которые мы хотели бы выразить. Нет, в большинстве разговоров мы обнаруживаем, что же такое мы собираемся сказать, только когда уже это говорим – то есть вместе с нашими собеседниками.

По поглядел на присяжных, потом снова на Лопес.

– Вы никогда не удивлялись тому, что только что сказали? Конечно, но это было бы невозможно, если бы вы заранее знали, что собираетесь сказать. Кстати, весь метод терапевтической беседы строится именно на этом принципе: психолог заставляет вас внимательно прислушиваться к словам, изрыгаемым вашим зомби, и в какой-то момент вы восклицаете: «Боже мой! Так вот что на самом деле творится у меня в голове!»

– Ну хорошо, допустим, – сказала Лопес. Она отлично справлялась с ролью адвоката дьявола. – Но говорить – это довольно просто, как и вести машину, пока не случается что-то непредвиденное. И тогда наверняка в действие вступает сознание – берёт бразды в свои руки, так сказать.

– Вовсе нет, – ответил По. – Вообще-то это была бы катастрофа. Рассмотрим ещё один пример: игра в теннис. – Он изобразил удар ракеткой. – С точки зрения сознания теннис – это на сто процентов зрелище. Мяч летает туда-сюда слишком быстро, чтобы сознательно предугадать его траекторию, скорость и прочее. Есть такой фокус. Если вы хотите обыграть профессионального теннисиста, сделайте так: позвольте ему разделать вас под орех в тренировочном матче, потом похвалите его и его технику. Попросите его показать, что именно он делает лучше вас; попросите показать эти приёмы в деталях, в замедленном действии. А потом предложите ему матч-реванш. Его сознание всё ещё будет размышлять о том, как играют в теннис, о том, что при этом нужно делать, и это будет мешать зомби. Только когда сознание окончательно уберётся с поля и зомби начнёт играть самостоятельно, теннисист снова обретёт прежнюю форму.

По развёл руками, словно всё это было совершенно очевидно.

– То же самое с вождением автомобиля. Если вы вот-вот врежетесь в другую машину, вы не можете остановиться и подумать о том, что нужно надавить на тормоз, или о том, как вывернуть руль, чтобы избежать заноса. Сознание вас убьёт; вы должны позволить зомби реагировать без задержек, вызванных осознанным мышлением.

– Но если сделать ещё один шаг вперёд, доктор По? – сказала Лопес, глядя не на него, а на присяжных, словно говоря от их имени. – Вот я знаю, что я нахожусь в сознании; я знаю, что я не зомби. Но если мы поверим в то, что вы сейчас сказали, то вы можете оказаться зомби, который лишь играет роль эксперта, дающего показания перед судом, не осознавая этого по-настоящему. Не приведёт ли это к солипсизму – убеждению в том, что лишь я реально существую?

– Ещё год-два назад я бы с вами согласился, – кивнул По. – Солипсизм – это просто неимоверно раздутое самомнение, и нет никаких рациональных оснований верить, что вы, Мария Лопес, – избранная, единственное по-настоящему мыслящее человеческое существо, существующее в реальности. Но «Иммортекс» это положение изменила. – Он поднял вверх два пальца. – Теперь на сцене два типа актёров. Один тип – это люди, которые происходят от длинной череды гоминидов и приматов и более ранних млекопитающих, синапсид, амфибий, рыб и так далее к первым одноклеточным организмам – существам, очень похожим на упоминавшихся доктором Портером парамеций. А второй – это иммортексовские мнемосканы, загруженные сознания. Разумный человек может путём экстраполяции своего внутреннего мира установить, что другие люди также обладают сознанием или, точнее, что у других также имеется обладающий сознанием наездник внутри зомби-тела. Но, по моему мнению, всё, чего достигла «Иммортекс», – это способность воссоздавать зомби; суду не было предоставлено ни одного доказательства того, что сознание, которым обладала биологическая Карен Бесарян, тоже было скопировано. Да, свет горит внутри этого… этой сущности, сидящей здесь, – но нет никаких оснований считать, что дома кто-то есть. И сам факт, что мнемосканы не видят снов, – чертовски веское тому подтверждение.

По взглянул на галерею для зрителей, туда, где позади меня сидел доктор Портер, и обвиняющее указал на него пальцем:

– Эндрю Портер сам сказал, что не знает, что такое сознание, а его пространный рассказ о микротрубочках был призван лишь запутать дело. Чем бы ни было на самом деле сознание, нет никаких свидетельств того, что в ходе процесса мнемосканирования оно было перенесено. – По скрестил руки на груди. – Бремя доказательства такого переноса лежит целиком на «Иммортекс», и, как я уже сказал, нет абсолютно никаких свидетельств в пользу этого.