Когда я был ребёнком, даже и не думал, что в Торонто когда-нибудь появится космопорт. Но теперь космопорт был почти в каждом городе, по крайней мере потенциально. Космопланы могут взлетать и садиться на любом аэродроме, пригодном для широкофюзеляжных авиалайнеров.

Коммерческий полёт в космос – это забавная вещь с точки зрения юрисдикции. Космоплан, на который мы садились, вылетит из Торонто и вернётся опять же в Торонто; он не будет посещать никакое иностранное государство, хотя будет пролетать над многими из них на высоте более трёхсот километров. Однако технически это был внутренний перелёт, и поскольку в конечном счёте мы направлялись, – правда, уже на другом корабле – на Луну, где правительство отсутствует, нам не требовался паспорт. И это было очень кстати, потому что паспорта мы оставили своим… скажем, «сменщикам». Это слово не хуже любого другого.

К тому времени, как мы явились в зал отлёта, пассажирский тоннель уже подсоединили к космоплану.

Наш космоплан являл собой одно гигантское дельтовидное крыло. Двигатели были смонтированы на его верхней стороне, а не снизу, должно быть, чтобы защитить их при входе в атмосферу. Сверху корпус был выкрашен в белый цвет, снизу – в чёрный. В нескольких местах виднелся логотип «Североамериканских авиалиний», и у космоплана также было собственное имя, нанесённое курсивом у передней вершины треугольника, – «Икар». Интересно, что за мифологически неграмотный носитель пиджака его выбирал?..

Сегодняшним рейсом отбывало десять пассажиров, связанных с «Иммортекс», а также ещё восемнадцать человек, направляющихся на орбиту с другими целями: по большей части это были туристы, судя по услышанным мной обрывкам разговоров. Среди десятерых иммортексовцев шестеро были кожурой (термин, который я подслушал, и подозреваю, он не предназначался для моих ушей), а четверо – сотрудниками, летевшими на смену тем, кто уже находился в Верхнем Эдеме.

Мы расселись по номерам мест, как в обычном самолёте. Моё место находилось в восьмом ряду у окна. Рядом со мной оказался один из сотрудников. Это был парень лет тридцати с веснушчатым лицом того типа, который, как мне говорили, сочетается с рыжими волосами, хотя относительно цвета его волос у меня уверенности не было.

Моё кресло было тем самым, особенным, которое описывал Сугияма во время своей презентации: покрытое эргономической рельефной обивкой, заполненной каким-то амортизирующим гелем. Я хотел было возразить, что мне специальное кресло не нужно: у меня-то кости совсем не хрупкие, – но свободных мест на борту не оставалось, так что в этом не было никакого смысла.

На самолётах инструктаж по безопасности делается в основном для галочки; здесь же мы провели где-то час и сорок пять минут, слушая и принимая участие в различного рода демонстрациях, по большей части связанных с пребыванием в невесомости. К примеру, там был приёмник для рвотных масс со встроенным всасывателем, которым мы должны – нет, обязаны – были воспользоваться в случае, если нас укачает; по-видимому, в микрогравитации задохнуться собственной блевотиной было проще простого.

Наконец пришло время взлёта. Огромный космоплан отстыковался от рукава и направился к взлётной полосе. Я видел, как над ней струится горячий воздух. Мы очень, очень быстро покатились по полосе и перед самым её краем резко ушли вверх. Внезапно я обрадовался тому, что у меня кресло с амортизацией.

Я посмотрел в иллюминатор. Мы летели на восток, что означало, что мы пройдём над самым центром Торонто. Я бросил последний взгляд на Си-Эн Тауэр, «Скайдом», аквариум и башни небоскрёбов.

Мой дом. Место, где я вырос. Место, где по-прежнему жили мои мама и папа.

Место…

В глазах защипало.

Место, где по-прежнему жила Ребекка Чонг.

Место, которое я больше никогда не увижу.

Тем временем небо уже начало темнеть.

* * *

Вскоре я начал осознавать социальные неудобства пребывания в искусственном теле. Биология предоставляла благовидные предлоги: я хочу есть, я устал, мне надо в туалет. Всё это исчезло, по крайней мере, в случае данной конкретной модификации тел. Да и зачем бы «Иммортексу» делать нечто подобное? Разве кто-нибудь в здравом уме хочет чувствовать усталость? Это было бы неудобно в лучшем случае, а в худшем – опасно.

Я всегда считал себя более-менее честным человеком. Однако сейчас стало совершенно очевидно, что я был постоянным производителем мелкой безвредной лжи. Я пользовался правдоподобными отговорками – «я, похоже, устал» – для того, чтобы избежать неприятных или скучных занятий; пока был биологической сущностью, оперировал целым репертуаром таких фраз, которые позволяли элегантно выйти из социальных ситуаций, в которых мне не хотелось находиться. Но теперь ни одна из них не прозвучала бы убедительно, в особенности для другого загруженного. Я был унижен своей неспособностью ходить и страстно желал убраться из-под опеки этой бабушки в оболочке тридцатилетней женщины, но никак не мог найти приличной отговорки.

К тому же мы должны были оставаться здесь ещё три дня для обследований: сегодня вторник, так что до пятницы мы отсюда не выйдем. У каждого из нас была своя маленькая комнатка – что характерно, с кроватью, хотя нам-то она была не нужна. Но я очень, очень хотел забраться в неё и остаться наконец в одиночестве. На мне по-прежнему был тот же махровый халат. И я опирался на трость, возвращаясь назад по коридору, который только что меня победил.

Карен пыталась мне помочь, но я отстранился, отвернулся и всю дорогу смотрел в сторону, на ближайшую стену. Карен, судя по всему, смотрела в том же направлении, потому что прокомментировала вид из окна, мимо которого мы проходили.

– Кажется, дождь собирается, – сказала она. – Интересно, мы ржавеем?

В другое время я бы рассмеялся шутке, но сейчас был слишком пристыжен, рассержен на себя и на «Иммортекс». Так или иначе, от меня ожидался хотя бы какой-нибудь ответ.

– Будем надеяться, что грозы не будет, – сказал я. – Я не надел громоотвод.

Карен рассмеялась громче, чем моя шутка того заслуживала. Мы шли дальше.

– Ещё мне интересно, сможем ли мы плавать, – сказала она.

– Почему нет? – отозвался я. – На самом-то деле нас вряд ли берёт ржавчина.

– О, я знаю. Я имею в виду плавучесть. Люди так хорошо плавают, потому что они легче воды. Но эти тела, возможно, в воде тонут.

Я уважительно посмотрел на неё:

– Даже не задумывался над этим.

– Это будет настоящим приключением, – сказала она, – исследовать возможности и ограничения наших тел.

В этот раз я как-то ухитрился фыркнуть, звук получился механический и странный.

– Не любите приключения? – спросила Карен. Мы продолжали идти по коридору.

– Я… Не уверен, что у меня было хотя бы одно.

– О, конечно же, было, – ответила Карен. – Вся жизнь – это приключение.

Я начал вспоминать всё, что делал в юности: женщин, с которыми спал, инвестиции, разумные и безумные, сломанные кости и разбитые сердца.

– Пожалуй, так, – согласился я.

Коридор расширился, превратившись в большую комнату отдыха с торговыми автоматами, газировкой, кофе и бутербродами. Должно быть, он предназначался для персонала, а не для клиентов-мнемосканов, но Карен жестом предложила войти. Возможно, она устала…

Нет, конечно. Разумеется, она не могла устать. Однако к тому времени, как я это сообразил, мы уже вошли. Там было несколько мягких стульев и маленькие столики. Карен села на один из стульев, тщательно расправив на коленях своё цветастое платье. Потом указала мне на другой стул. Опираясь на трость для сохранения равновесия, я осторожно опустился на него; сев, я поставил трость прямо перед собой.

– Итак, – сказал я, – что же у вас были за приключения?

Какое-то время она не отвечала, и я забеспокоился. Я вовсе не хотел подвергать сомнению её предыдущее утверждение, но, боюсь, в моём вопросе прозвучал некий вызов, требование подтвердить свои слова.

– Простите, – сказал я.

– О нет, – ответила Карен. – Ничего такого. Просто их так много. Я была в Антарктиде, и в Серенгети, ещё когда там водилась крупная живность, и в Долине Царей…

– Да неужели? – удивился я.

– Конечно. Я люблю путешествовать. А вы?

– Думаю, я тоже, правда…

– Да?

– Я никогда не был за пределами Северной Америки. Видите ли, я не могу – не мог – летать. Доктора опасались, что перепады давления в самолёте могут спровоцировать синдром Катеринского. Вероятность очень маленькая, но доктор сказал, что я не должен рисковать, разве что если поездка абсолютно необходима.

Я на мгновение подумал обо мне другом, направляющемся на Луну; это путешествие он почти наверняка переживёт. Космопланы полностью герметичны, и атмосферное давление внутри них не меняется.

– Обидно, – сказала Карен, но потом её лицо просветлело. – Зато теперь вы можете поехать куда захотите.

Я горько усмехнулся.

– Поехать! Господи, да я же едва хожу…

Механическая рука Карен легко коснулась моей.

– О, вы научитесь. Обязательно! Люди могут всё. Помню, как я познакомилась с Кристофером Ривом, и он…

– Кто это?

– Он играл Супермена в четырёх фильмах. Боже, как он был красив! Когда я была подростком, постер с ним висел у меня над кроватью. Много лет спустя он упал с лошади и повредил позвоночник. Говорили, что он никогда больше не сможет дышать самостоятельно, но он смог.

– И вы познакомились с ним?

– Ага. Он написал книгу о том, что с ним произошло; у нас тогда был один издатель, и мы вместе оказались на банкете на «BookExpo America». Он так меня вдохновлял!

– Вау, – сказал я. – Полагаю, будучи знаменитым писателем, вы встречались с множеством интересных людей.

– Ну, я вспомнила Кристофера Рива не для того, чтобы похвастаться…

– Я понимаю, понимаю. Но с кем ещё вы были знакомы?

– Давайте посмотрим… какие имена могут что-нибудь значить для человека вашего возраста? Ну, я встречалась с королём Карлом перед самой его смертью. С нынешним папой и с тем, кто был перед ним. С Таморой Ын. Шарлиз Терон. Стивеном Хокингом. Моше…

– Вы встречались с Хокингом?

– Да. Когда была на чтениях в Кембридже.

– Вау! – снова сказал я. – И какой он был?

– Очень ироничный. Остроумный. Конечно, общение было для него пыткой, но…

– Но какой умище! – воскликнул я. – Абсолютный гений.

– Это да, – согласилась Карен. – А вы любите физику?

– Мне нравятся великие идеи – в физике, философии, где угодно.

– Правда? – Карен улыбнулась. – Тогда у меня есть для вас анекдот. Знаете такой, когда Вернера Гейзенберга останавливает дорожный патруль за превышение скорости?

Я покачал головой.

– Так вот, – продолжила она, – коп говорит: «Вы в курсе, с какой скоростью ехали?!» А Гейзенберг тут же отвечает: «Нет, зато я точно знаю, где я!»

Я расхохотался.

– Это сильно! Погодите – я тоже один вспомнил. Знаете про Эйнштейна в поезде?

Теперь была очередь Карен качать головой.

– Пассажир к нему подходит и спрашивает: «Простите, мистер Эйнштейн, Нью-Йорк останавливается в этом поезде?»

Карен засмеялась.

– Думаю, мы с вами подружимся, – заявила она. – А вы профессиональный физик?

– Что вы! Я для этого слишком плох в математике. Хотя отучился два года в Университете Торонто.

– И?

Я слегка приподнял плечи.

– Вы в Канаде часто бываете?

– Время от времени. Не каждый год.

– А пиво вы пьёте?

– Когда была помоложе, – ответила Карен. – Но больше не пью. В смысле, даже в старом теле не могла – последние лет десять или больше.

– Вы слышали про «Салливан Селект»? Или «Олд Салли Спешл Дарк»?

– Конечно, слышала. Очень… А-а! Вот оно что! Вы ведь Джейкоб Салливан, верно? Ваше семейное дело?

Я кивнул.

– Так, так, так… – сказала Карен. – Значит, я тут не одна инкогнито.

Я грустно улыбнулся.

– Карен Бесарян заработала себе состояние. Я же своё просто унаследовал.

– И всё же, – возразила она, – это, наверное, было здорово. В молодости мне вечно не хватало денег. Даже иногда приходилось наведываться в продовольственные банки [9]. Это, должно быть, очень расслабляет – знать, что у тебя никогда не будет проблем с деньгами.

Я снова повёл плечами.

– Это палка о двух концах. С одной стороны, когда я пошёл в университет, мог изучать всё, что мне заблагорассудится, и не беспокоиться о том, как это вяжется с моей будущей профессией. Я, наверное, единственный во всём кампусе ходил одновременно на квантовую физику, историю драмы и введение в философию досократиков [10].

Карен вежливо усмехнулась.

– Да, – сказал я. – Это было весело: чуть того, чуть этого. Но обратная сторона богатства состояла в том, что ты не ожидаешь, что к тебе будут относиться как к мусору. Университет Торонто ценится среди аспирантов, но студентов там производят как штамповку на заводе. Скажем так, если каждый день ходишь в Салливанскую библиотеку и твоя фамилия Салливан, то не ожидаешь, что об тебя там будут вытирать ноги.

– Могу себе представить, – сказала Карен. – Мне никогда не нравилось говорить про себя «богатая»; это звучит как будто я хвастаюсь. Хотя все клиенты «Иммортекс» богаты, так что какая разница? Но, конечно же, я никогда не предполагала, что разбогатею. В том смысле, что большинству писателей это не удаётся; у нас очень тяжёлое ремесло, и мне очень, очень повезло. – Она сделала паузу, и её искусственные глаза снова блеснули. – Знаете, в чём разница между большой пиццей пеперони и большинством профессиональных писателей?

– В чём?

– Большой пиццей можно накормить семью из четырёх человек.

Я рассмеялся, и она тоже.

– Так или иначе, – продолжила она, – я начала богатеть лишь когда мне было под пятьдесят. Только тогда мои книги стали хорошо расходиться.

Я пожал плечами.

– Если бы мне пришлось ждать пятидесяти, чтобы разбогатеть, то меня бы здесь не было. Мне всего лишь сорок четыре.

Всего лишь. Боже, я никогда раньше не думал об этом «всего лишь».

– Не поймите меня неправильно, но сейчас я, скорее, рада, что мне довелось начать жизнь в бедности.

– Полагаю, это закаляет характер, – сказал я. – Но я не просил своего богатства. На самом деле бывали времена, когда я ненавидел и его, и всё, связанное с моей семьёй. Пиво! Господи, какая социальная ответственность может быть в варке пива?

– Но вы сказали, что ваша семья подарила университету библиотеку.

– Ага. Купила себе бессмертие. Это…

Я замолк, и Карен выжидающе на меня посмотрела. Через секунду я снова пожал плечами.

– Это как раз то, что только что сделал я, верно? – Я покачал головой. – Ну да ладно. Так или иначе, это иногда бьёт в голову – иметь много денег, когда ты молод. Я… гм… в молодости я был не самым лучшим человеком на свете.

– Пэрис-наследница, – сказала Карен.

– Кто?

– Пэрис Хилтон, внучка отельного магната. Вы, должно быть, ещё под стол ходили, когда она ненадолго прославилась. Она… ну, я думаю, она была вроде вас: унаследовала состояние, в двадцать стала миллиардершей. Она вела, как это говорится у нас, писателей, разгульную жизнь.

– «Пэрис-наследница», – повторил я. – Красиво звучит [11].

– А вы были бы Джейк-гуляка.

Я засмеялся.

– Да, похоже. Вечеринки, девушки. Но…

– Что?

– Довольно тяжело определить, действительно ли ты нравишься девушке, когда ты богат.

– О, об этом мне можете не рассказывать. Мой третий муж был как раз такой.

– Правда?

– Клянусь. Слава богу, существуют брачные контракты. – Она произнесла это легко. Если она и испытывала по этому поводу горечь, прошло, должно быть, достаточно времени, чтобы Карен могла об этом шутить. – Вам следовало встречаться с женщинами, которые уже были богаты.

– Надо полагать. Но, знаете, даже… – Чёрт, я вовсе не собирался говорить это вслух.

– Что?

– Ну, никогда не знаешь о людях, что они на самом деле думают. Даже до того, как я стал богат, я… была одна девушка, её звали Трисси, и я думал… я думал, мы…

Карен приподняла искусственную бровь, но ничего не сказала. Было понятно, что если я не хочу, то могу не продолжать. А я, к своему изумлению, хотел.

– Она будто бы была такой же, как я. И я влюбился в неё по уши. Мне было… да, где-то около шестнадцати. Но когда я пригласил её на свидание, она лишь засмеялась. Фактически расхохоталась мне в лицо.

Рука Карен на секунду коснулась моего запястья.

– Бедняжка, – сказала она. – А сейчас вы женаты?

– Нет.

– Были раньше?

– Нет.

– Так и не встретили подходящую?

– Э-э-э… не совсем так.

– О?

И снова, к своему собственному удивлению, я продолжил говорить:

– То есть была (собственно, есть) одна женщина. Ребекка Чонг. Но вы понимаете: в моём положении я…

Карен сочувственно кивнула. А потом, как мне показалось, решила немного разрядить обстановку.

– Впрочем, – сказала она, – вам не обязательно дожидаться, пока подходящая кандидатура появится на вашем горизонте. Если бы я так делала, то упустила бы своих первых трёх мужей.

Не уверен, взметнулись ли мои искусственные брови в удивлении, но если бы я был сейчас в старом теле, это бы, несомненно, произошло.

– Сколько раз вы были замужем?

– Четыре. Мой последний муж, Райан, умер два года назад.

– Простите.

Её голос был полон печали.

– Мне его не хватает.

– У вас есть дети?

– М-м-м… – Она помедлила. – Только один. – Снова пауза. – Только один жив сейчас.

– О, мне так жаль.

Она кивнула.

– А у вас, я так понимаю, детей нет?

Я покачал головой и указал на своё искусственное тело.

– Нет, и теперь уже, наверное, и не будет.

– Уверена, что вы были бы замечательным отцом, – улыбнулась Карен.

– Мы никогда не…

Чёрт бы побрал эти искусственные тела. Я подумал очевидную, проникнутую жалостью к самому себе мысль, но вовсе не собирался произносить её вслух. Как и раньше, мне удалось её подавить лишь после того, как несколько слов уже оказались сказаны.

– Спасибо, – сказал я. – Спасибо вам.

Пара сотрудников «Иммортекс» вошла в комнату отдыха – белая женщина и мужчина-азиат. Они удивились, обнаружив нас здесь.

– Не будем вам мешать, – сказала им Карен, поднимаясь на ноги. – Мы уже уходим.

Она протянула мне руку, чтобы помочь встать. Я машинально взялся за неё и в ту же секунду оказался на ногах: Карен подняла меня без видимого усилия.

– У нас был долгий день, – сказала мне Карен. – Уверена, что вам хочется вернуться в свою комнату. – Она запнулась, словно сообразив, что я, разумеется, никак не мог устать, и добавила: – Ну, чтобы во что-нибудь переодеться и всё такое…

Вот он – прекрасный повод, предлог, который я безуспешно искал раньше, для того чтобы вежливо удалиться, не нарушая приличий; предлог, которого отсутствие потребности в еде, сне и отдыхе меня лишило. Но я больше не хотел уходить.

– Вообще-то, – сказал я, глядя на неё, – я бы хотел ещё потренироваться в ходьбе, если вы, конечно, не откажетесь мне помочь.

Карен улыбнулась так широко, что у неё, наверное, заболело бы лицо, будь оно из плоти и крови.

– С удовольствием, – сказала она.

– Здорово, – ответил я, и мы двинулись к выходу в коридор. – Заодно ещё поболтаем.