Итак, лодка была разбита и Лао Цань стал погружаться в море. Чувствуя, что ему не спастись, он закрыл глаза и с трепетом ощущал, как тело его, колеблемое, словно опавший листок, поглощается пучиной и стремительно несется на дно. Вдруг он услышал, как кто-то кричит у него над самым ухом:

– Господин, вставайте! Господин, вставайте! Уже стемнело. В столовой давно подано на стол!..

Лао Цань в смятении открыл глаза, с минуту смотрел непонимающим взором и потом промолвил: «А! Оказывается, это был только сон!»

Прошло несколько дней, и Лао Цань сказал управляющему:

– Погода становится все холоднее. Болезнь хозяина больше не повторится. А на следующий год, если я смогу быть чем-нибудь полезен, то снова приду и приложу все свои старания, чтобы вылечить хозяина. А сейчас я хочу отправиться в окружной город Цзинань, полюбоваться видом на озеро Даминху!

Управляющий всячески пытался удержать его, но это ему не удалось. Оставалось лишь устроить вечером в честь Лао Цаня прощальный пир и дать ему тысячу лянов серебра в виде вознаграждения за труды.

Лао Цань поблагодарил, собрал вещи и, распрощавшись, тронулся в путь. На протяжении всей дороги он видел осенние горы, стоящие в красной листве, желтые цветы на старых огородах и совершенно не ощущал скуки или одиночества. Добравшись до Цзинани, он въехал в город. У каждого дома был источник, над крышами склонялись развесистые тополя – все это показалось Лао Цаню еще более прелестным, чем родные картины юга. Доехав до улицы Сяобучжэнсы, он обнаружил постоялый двор под названием «Блестящая карьера». Лао Цань снял с коляски свои вещи, расплатился с возчиком, быстро поужинал и тотчас заснул.

На следующий день он встал рано, поел немного и, позванивая колокольчиком[16], начал лениво бродить по улицам. К полудню он дошел до моста Цюехуацяо, нанял маленькую лодку и, с силой налегая на весла, поплыл к северу. Вскоре он оказался перед беседкой Лисятин. Лао Цань причалил к берегу и направился к беседке. Войдя в большие ворота, он очутился перед самим сооружением. На беседке, с которой наполовину уже слез лак, висели две вертикальные надписи:

«Сколь много лет стоит здесь беседка Лися,

Столь много в Цзинани знаменитых ученых».

Сверху было добавлено: «Изречение Ду Гунбу»[17], а внизу: «Начертал Хэ Шаоцзи[18] из Даочжоу».

Рядом с беседкой находилось еще несколько домов, но они уже не представляли собой ничего интересного. Лао Цань возвратился в лодку и стал грести на запад. Вскоре он достиг берега, на котором виднелся буддийский храм князя Те. Как вы думаете, кем был этот князь Те? Это был тот самый Те Сюань[19] («Железный посох»), который в начале эпохи Мин[20] причинил столько неприятностей князю Яньвану! Потомки глубоко чтят его за верность и справедливость. До сих пор во время весенних и осенних праздников жители приходят сюда и зажигают в честь него ароматные курения.

Когда стоишь перед храмом князя Те, достаточно бросить взгляд на юг, чтобы увидеть на другой стороне озера буддийские храмы и монастыри, разбросанные по склону горы Тысячи Будд[21] среди иссиня-зеленых сосен и изумрудных кипарисов. Здесь каждый цвет приобретает особый оттенок: красный – огненно-красен, белый сверкает снежной белизной, синий напоминает о голубом небе, зеленый отливает бирюзой. И посреди них местами вкраплены ярко-красные клены: как будто перед вами на несколько десятков ли ширмой встала огромная панорама, написанная художником сунской эпохи Чжао Босюнем[22]. Лао Цань постоял так некоторое время, вздыхая от восхищения, и вдруг услышал звуки рыбацкой песни. Он взглянул вниз, но поверхность озера была прозрачно блестящей, точно зеркало, и в нем отчетливо отражалась гора Тысячи Будд. Впрочем, и храмы, и деревья на берегу выглядели особенно красочно и казались еще более прекрасными, нежели те, что находились на горе. От южного берега вверх шла городская улица, но ее не было видно – она заслонялась сплошной стеной камыша.

Стояла пора цветения, и масса белых лепестков, отражавших косые пробивавшиеся сквозь легкий туман лучи восходящего солнца, казалась мягким розоватым ковром, устилающим склоны обеих гор. Зрелище было поистине изумительным!

«Здесь такой прекрасный пейзаж, почему же нет гуляющих?» – подумал Лао Цань. Полюбовавшись еще немного, он повернулся и пошел к воротам храма. На колоннах он снова увидел параллельные надписи:

«С четырех сторон – лотосы, с трех сторон – ивы,

Весь город на горах, полгорода – озеро!»

«Да, действительно!» – невольно кивнул головой Лао Цань. Он вошел в ворота. Прямо перед ним возвышался храм князя Те, а на востоке виднелся пруд, покрытый лотосовыми цветами. Пройдя извилистую галерею, он подошел к восточному берегу пруда. Здесь были небольшие круглые ворота. К востоку от них стояло старое здание. На нем красовалась ветхая надпись: «Храм феи вод». На истрепанных вертикальных свитках внутри кумирни было написано:

«Холодный источник отражает осенние хризантемы.

Глубокой ночью нарядная лодка плывет сквозь цветы лотоса».

Миновав храм феи вод, Лао Цань снова спустился к лодке и поплыл назад, к беседке Лисятин. Лодка плыла меж листьев и цветов лотоса. Высохшие стебли, шелестя, терлись о борта, с криком улетела спугнутая птица. Крупные коробочки с семенами лотоса непрерывно заглядывали в окна каюты. Лао Цань машинально сорвал несколько штук и, разжевывая семена, продолжал грести к мосту Цюехуацяо.

Добравшись до моста, он почувствовал близость человеческого жилья – появились носильщики, торговцы с ручными тележками, чиновники в маленьких паланкинах, крытых синим сукном. За одним из паланкинов, наклонив голову и тяжело дыша, бежал слуга в шапке с красной кисточкой. Он держал под мышкой папку с бумагами, а свободной рукой утирал пот с лица.

На улице играли ребятишки. Пробегая мимо, носильщик задел одного из них ногой, и тот заревел во все горло. На крик выбежала мать, спрашивая: «Кто тебя ушиб? Кто тебя ушиб?» Но тот заливался пуще прежнего и не отвечал. Мать долго приставала к нему с расспросами. Наконец ребенок сквозь слезы выдавил: «Носильщик!..» Мать посмотрела на дорогу, но того уже и след простыл. Женщина взяла ребенка за руку и, проворчав про себя ругательство, возвратилась в дом.

От моста Цюехуацяо Лао Цань медленно побрел на юг, к улице Сяобучжэнсы. Подняв голову, он вдруг увидел, что на стене приклеен небольшой листок желтой бумаги. На нем крупными иероглифами было написано: «Исполнение сказов под барабан», а рядом строчка мелких иероглифов: «24 число, сад озера Минху». Листок еще не совсем просох, и Лао Цань подумал, что его, вероятно, только что приклеили. В чем тут дело, он не знал, так как в других местах ничего подобного не видел. Он шел и раздумывал, что бы это могло значить, как вдруг до него донесся разговор двух разносчиков:

– Завтра выступает Белая красавица. Пожалуй, нам не стоит заниматься торговлей. Пойдем послушаем ее!

Через некоторое время он снова услышал, как в магазине один приказчик сказал другому:

– В прошлый раз, когда выступала Белая красавица, ты отпрашивался у хозяина, а завтра мой черед!

Итак, пока Лао Цань шел, он все время слышал разговоры, касающиеся этой темы. Он изумился: «Что это за Белая красавица? Неужели она так хорошо исполняет сказы? Любопытно, что крошечное объявление всколыхнуло весь город».

Погруженный в свои мысли, он дошел до ворот гостиницы «Блестящая карьера». Едва Лао Цань показался в дверях, как к нему подскочил слуга.

– Что прикажете подать на ужин, господин? – спросил он.

Лао Цань коротко ответил на вопрос и, воспользовавшись случаем, добавил:

– Что это у вас здесь за «сказы под барабан»? Почему они всех так взбудоражили?

– Ну да, господин, конечно, не в курсе дела! – воскликнул слуга. – «Сказы под барабан» – это шаньдунские деревенские мелодии. Они исполняются под аккомпанемент барабана и кастаньет, поэтому иногда носят название «песни под барабан и кастаньеты». В них рассказываются древние предания, так что удивительного здесь, собственно говоря, ничего нет. Но поражает другое: две сестры – Белая и Черная девушки из семьи Ван. Эта Белая девушка – подлинное имя ее Ван Сяоюй[23] – настоящий самородок, чудо! Она уже двенадцати или тринадцати лет научилась исполнять сказы, но ей не нравились деревенские мелодии, в них она не находила ничего интересного. Тогда она стала посещать театр, слушала классическую оперу и теперь с первого раза может воспроизвести любой мотив. Даже арии, исполнявшиеся великими актерами Юй Саньшэном, Чэн Чжангэном, Чжан Эркуем[24], она запоминает с первого раза! Голос у нее сильный – сколько угодно может тянуть и какую хочешь высокую ноту споет. Возьмет, бывало, южную песню – из Кунынаня или другого места, да так ловко переделает на сказ под барабан!.. В общем, не прошло и двух-трех лет, как она сама стала сочинять мелодии, и люди, слушавшие, как она исполняет сказы, были тронуты до глубины души. Сегодня уже вывешено объявление о том, что завтра она будет выступать. Если не верите мне, сходите послушайте – и сами все узнаете. Только приходите пораньше: хоть она и начинает петь в час дня, мест не будет уже к десяти!

Лао Цань выслушал его без особого доверия. На следующий день он встал в шесть часов утра, но не пошел сразу в сад, а сперва отправился к южным воротам посмотреть на колодец Шуня[25]. Потом вышел через южные ворота и повернул к подножию горы Лишань, чтобы посмотреть на место, где, по преданию, пахал сам великий Шунь. Когда он наконец возвратился в гостиницу, было уже около девяти часов. Он быстро позавтракал и направился к озеру Минху – в это время было только десять часов утра.

«Сад озера Минху» представлял собой просторное помещение. Перед сценой стояло больше сотни столиков. Лао Цань вошел внутрь, там было уже полно людей. Лишь в середине оставалось несколько столиков, за которыми никто не сидел, но и на них были наклеены аккуратные бумажные полоски с надписями: «Забронировано за инспектором», «Забронировано за экзаменатором» и т. д. Лао Цань долго высматривал свободное местечко, но некуда было даже ногу поставить. Ему ничего не оставалось, как вынуть двести монет, вручить их распорядителю и получить от него маленькую скамеечку. Примостившись между рядами, Лао Цань уселся. На сцену вынесли небольшой столик, на котором лежали барабан и две железные пластинки. Лао Цань подумал, что это, вероятно, и есть кастаньеты. Рядом лежал трехструнный инструмент саньсяньцзы. Из-за стола виднелись два стула. Больше ничего не было – огромная сцена казалась совершенно пустой. Лао Цань невольно улыбнулся.

По залу протискивалось добрых полтора десятка торговцев с корзинами на голове, продававших печеные лепешки тем, кто не успел как следует поесть дома.

К одиннадцати часам у дверей постепенно стали скапливаться паланкины. Множество чиновников, уже переодевшихся в обычное платье, с семьями входили в театр. Еще не было двенадцати часов, а все передние столы были уже заняты. Но время от времени входили новые зрители. Бросив взгляд на занятые места, возвращались за скамеечками, а затем устраивались между рядами. Входящие приветствовали друг друга: одни кланялись, другие почтительно складывали руки, но чаще все-таки раскланивались. Все громко и непринужденно разговаривали и смеялись. Значительная часть зрителей – не считая тех, кто сидел за передними столиками, – принадлежала, судя по всему, к торговому сословию. Другие напоминали провинциальных ученых. Люди громко шептались между собой, кругом стоял несмолкаемый гул голосов. Невозможно было понять, кто о чем говорит, да Лао Цань и не хотел в этом разбираться.

В половине первого на сцене показался мужчина, одетый в длинный синий халат, с длинным прыщавым лицом, похожим на сморщенную корку большого фучжоуского мандарина. Вид у него был отталкивающий. Двигался он почти неслышно и, не произнеся ни слова, сел на крайний стул, стоявший слева за столиком. Не спеша взял инструмент, настроил его и сыграл несколько коротких мелодий. Присутствующие слушали его без особого внимания. Потом он стал играть большую вещь, названия которой Лао Цань не знал. И только под конец все вдруг увидели, как пальцы музыканта быстрее забегали по струнам, и мелодия, то высокая, то низкая, то быстрая, то медленная, лилась, проникая в душу, будя самые сокровенные чувства. Казалось, не пять, а сотни подвижных ловких пальцев перебегают по десяткам струн. В зале раздались громкие крики одобрения, к счастью не заглушавшие музыки.

Но вот мелодия оборвалась, музыкант кончил играть. Кто-то поднес Лао Цаню чай.

Прошло несколько минут, и из-за занавеси вдруг выпорхнула девушка лет шестнадцати-семнадцати, с белым овальным личиком и волосами, собранными в пучок. В ушах блестели серебряные сережки. На ней была синяя курточка и синие штаны с черной оторочкой. Платье ее, сшитое из грубой материи, поражало аккуратностью и чистотой. Она тоже села на стул. Музыкант поднял инструмент и начал тихонько наигрывать. Девушка встала, взяла в левую руку кастаньеты и, зажав их между пальцами, стала легонько постукивать в такт музыке. В правой руке она держала барабанную палочку. Все, затаив дыхание, прислушивались к звукам инструмента, как вдруг ударил барабан, и полилась песня. Звуки переливались, чистые и хрупкие, они, казалось, набирали высоту, словно молодая иволга, вырвавшаяся на волю, или ласточка, возвращающаяся в свое гнездо. Мелодия то плавно лилась, то стремительно летела, то взмывала к небу, то опускалась на землю. Временами казалось, что вот он – предел совершенства, в этом вся песня, но каждое изменение несло с собой что-то новое, своеобразное и неожиданное.

Один из сидевших рядом тихонько спросил у своего соседа:

– Это, вероятно, и есть Белая красавица?

Тот отвечал:

– Нет! Это Черная красавица, ее младшая сестра. Всем песням она научилась у своей сестры – Белой красавицы. Но ни в какое сравнение с той она, конечно, не идет! Достоинства ее пения можно описать, а вот обаяние Белой красавицы невозможно даже выразить словами. Если искусству Черной еще можно научиться, то искусство Белой красавицы непостижимо! Вспомните только, кто из мечтавших сделаться настоящим артистом не пытался учиться у них? Девушки из увеселительных заведений пытались подражать им, но научились исполнять не больше одного-двух куплетов, и то лишь так, как поет Черная красавица. Ни одна из них не могла достичь и десятой доли искусства Белой!

Пока они беседовали, Черная девушка давно уже кончила петь и ушла за кулисы. В театре, переполненном людьми, снова поднялся гомон и смех. Продавцы тыквенных семечек, земляных и грецких орехов и боярышника громко предлагали свой товар.

В этот момент в глубине сцены снова появилась девушка. На вид ей можно было дать не более восемнадцати-девятнадцати лет, одета она была так же, как и предыдущая. У нее было овальное личико и белая чистая кожа, красота ее мало чем отличалась от обычной девичьей красоты. Но в ее изяществе не было ни капли жеманства, чувствовалось, что чистота ее не холодна. Она вышла, чуть наклонив головку, встала за столиком и щелкнула несколько раз кастаньетами. И о чудо! Пластинки в ее руках зазвенели так, словно в них была сосредоточена целая гамма звуков. Затем она легонько тронула палочками барабан и только после этого подняла голову и окинула взглядом зал. Глаза ее были прозрачны, словно осенние воды, они горели, как звезды, как драгоценные жемчужины, и напоминали черные бусинки на сверкающем белом фоне. Она окинула всех взглядом – и даже люди, сидевшие в самых дальних углах, вдруг почувствовали: «Ван Сяоюй увидела меня!» А о тех, кто сидел близко, нечего и говорить. В театре стало совсем тихо, такой тишины не бывало даже при появлении императора! Если бы в этот момент на пол упала иголка, все бы услышали это.

Ван Сяоюй приоткрыла алые губы и, блеснув зубками, пропела несколько куплетов. Вначале голос ее звучал не очень твердо, но, несмотря на это, в нем слышалась какая-то неизъяснимая прелесть, ласкающая слух, от него становилось теплее на душе. Людям казалось, что в каждую частицу их тела проникает животворная влага плода жизни[26], и все их существо наслаждалось и ликовало. Девушка пропела несколько куплетов. Голос ее звучал все выше и сильнее и вдруг зазвенел, словно стальная нить, пущенная в небо, вызвав единодушное восхищение слушателей. Кто мог подумать, что на такой головокружительной высоте голос может еще переливаться? Звук метался, точно поднимаясь с запада пика Аолаофын на священную гору Тайшань. Вначале казалось, будто он парит над пропастью страшной глубины, прорезая небо; но потом он опускался на пик и снова взмывал на скалу Шаньцзыяй, которая еще выше, чем Аолаофын; затем – на Наньтяньмынь, и чем выше, тем круче и опаснее, а чем опаснее, тем удивительнее!

Вдруг голос оборвался. Но вскоре с удвоенной силой снова стал подниматься ввысь, словно летящая змейка, извивающаяся между тридцатью шестью пиками гор Хуаныпань, которая может в одно мгновение пролететь их все.

С этого момента голос начал постепенно затихать, все удаляясь и удаляясь, и наконец замер. Люди сидели затаив дыхание, боясь шелохнуться. Еле слышные звуки песни доносились как будто из-под земли. Но неожиданно песня ракетой взвилась в небо и, меняя миллионы раз свою окраску, металась там огненным пламенем, переплетаясь с какой-то широкой, раздольной мелодией. Пальцы музыканта напряженно бегали по струнам, извлекая то высокие, то низкие звуки, гармонировавшие с голосом. Казалось, что это поют птицы среди весенних цветов. Слушатели не успевали уловить всех звуков и не знали, что прекраснее – голос или звук инструмента. Как раз в этот момент прозвучал неожиданный странный аккорд, и человек и инструмент замолкли. В тот же миг в театре поднялась буря криков восторга и одобрения.

Наконец шум стих, и все услышали, как один молодой человек, сидевший у самой сцены, – на вид ему можно было дать не больше тридцати лет – проговорил с хунаньским акцентом:

– В свое время я читал в одной из книг мысли древних о достоинствах музыки. Там были такие слова: «Три дня царит эхо их песен под сводами дома»[27]. Я никак не мог поверить и все думал, как же песня может царить под сводами целых три дня? Но когда я в первый раз услышал, как поет Ван Сяоюй, я понял всю мудрость изречения древних. Всякий раз после того как я слышал ее пение, в ушах у меня несколько дней подряд звучала ее песня. О занятиях и говорить нечего – душа не лежала ни к чему, и я чувствовал только, что «три дня» – сказано слишком слабо. Вот в словах «три месяца мяса в рот не брал», сказанных о Конфуции[28], глубже передано подобное состояние!

И все окружающие заговорили:

– Господин Мын Сян сказал очень правильно. Он выразил наши собственные чувства!

Через некоторое время вновь вышла Черная красавица и спела один куплет, а под конец еще раз показалась на сцене Белая. На этот раз она пела песню, которая, как говорили окружающие, называлась «Песней о черном осле». Лао Цань внимательно слушал. Это была история о том, как один молодой человек увидел прекрасную девушку на черном осле. Впрочем, в песне говорилось в основном о том, как был прекрасен осел, а когда дело дошло до описания красавицы, было сказано всего несколько слов, и песня окончилась. Песенка исполнялась под кастаньеты, причем к концу темп становился все быстрее. Всю ее прелесть можно было выразить словами Бай Сяншаня[29]: «Словно крупные и мелкие жемчужины падают на блюдо из яшмы». Когда темп достигал предельной быстроты, казалось, невозможно было уловить смысл. Но Белая красавица пела, отчетливо произнося каждое слово, и эти слова глубоко проникали в душу людей. Только она одна могла добиться этого. Впрочем, ничто не могло сравниться с той, первой песней.

Было около пяти часов, и все надеялись, что Ван Сяоюй споет еще. Уж на этот раз она, безусловно, исполнит настоящий шедевр!

Но если вы хотите знать, чем все это кончилось, прочтите следующую главу.