Существуют люди, которым с рождения катастрофически не везет. Молодой самурай-гокэнин по имени Кадзивара Сёдзиро был одним из таких. Ему минуло двадцать два года. В тот самый вечер, когда он только что похоронил отца, проводя его в последний путь, к нему ввалилась шумная компания из семи-восьми человек, с грохотом и криками, наперебой выкрикивая приветствия.
– Добрый вечер! Простите за беспокойство. Ну-ка!
Не дожидаясь приглашения, они вломились в дом и направились прямо внутрь.
– Пришли покойнику благовония поставить. Ну, где он, покойник, где?
Создавалось впечатление, что они играли в прятки с усопшим.
С грохотом усевшись перед домашним алтарем, они загалдели:
– Ага, вот он, белая поминальная табличка. Ха! Для старика весьма свежо выглядит. Ну что ж – стал, кем должен был стать! Прямо радость за человека. Ну-ка, тащи выпивку!
Да уж, компания подобралась еще та. Все молодые самураи, ровесники Сёдзиро, но, по сути, уличные бандиты той эпохи, подобные нынешним гурэнтай[110]. А во главе этого сборища стоял отпетый хулиган Мотидзуки Гэнта. Формально он подчинялся отцу Сёдзиро, который служил кумигасира[111]. Но на деле – никакое влияние начальства совершенно на него не действовало, напротив, стоило ему не угодить, как он тут же начинал задираться. Гэнта вел себя настолько дерзко, что отец Сёдзиро, будучи командиром, сам боялся с ним столкнуться. Он, конечно, не пришел на поминки, где было много народу. Вместо этого, уже после похорон, привел с собой шайку и с грохотом ввалился в дом, явно с намерением напиться вволю за счет покойного. Увидев эту шумную компанию, те немногие родственники, которые остались после похорон, сразу же разошлись по домам, будто спасаясь бегством. Остались только Сёдзиро и его молодая жена О-Куми.
Сёдзиро был еще большим трусом, чем его робкий отец. С детства над ним издевались ровесники из этой банды, он постоянно убегал и прятался, и вырос в тени, избегая всего и вся. Словно попав в объятия змея, молодой человек терял волю, особенно перед этими хулиганами, не в силах самостоятельно принимать решения. Когда ему говорили принести выпивку, Сёдзиро поддавался, пил неутомимо до потери сознания и начинал играть в азартные игры. С наступлением утра он засыпал, затем открывал глаза к вечеру, снова испытывая тягу выпить, и вновь погружался в азартные игры. Это продолжалось четыре дня и четыре ночи подряд. На пятый день утром несколько товарищей Мотидзуки ворвались в дом, возбужденные и торопливые:
– Не представляешь, сколько времени мы потратили на поиски. Думали, вы пропали! Ты что, совсем с ума сошел тут, свернувшись клубочком? Скоро начнется война! Мы решили укрепиться в храме Канъэйдзи в Уэно. Давай покажем им, на что мы способны!
– Звучит интересно. Честно говоря, я начал понимать, что и выпивка, и азартные игры мне порядком надоели. Сёдзиро, спасибо за долгое гостеприимство, но теперь мы хотим предложить тебе кое-что другое. Пойдем с нами.
Замок Эдо капитулировал[112]. Уже был издан указ, предостерегающий от легкомысленных и необдуманных действий, и, хотя Сёдзиро вовсе не хотел идти против приказов и участвовать во всяких войнах, все же призывы этого сборища ставили его в безвыходное положение. О-Куми на восьмом месяце беременности. Отца только похоронили, и она, оставшись одна в таком положении, вряд ли сможет выжить. Преисполненный опасений, он начал говорить:
– Моя жена на восьмом месяце…
Но его грубо оборвали:
– Дурак ты! Думаешь, в старые времена хоть один самурай ждал, пока жена родит, чтобы пойти на войну? Вот олух, такую чушь несешь!
После этих слов попрощаться ему было не суждено – Сёдзиро схватили за руки и обвили за талию, и, словно в дурном сне, он оказался запертым в храме Канъэйдзи в Уэно.
Хотя они и проиграли войну, в отряде из тринадцати человек, в который входил Сёдзиро, никого не ранили. Эти люди обладали ловкостью – они не бросались в бой с горячностью, а воспринимали войну как удовольствие. Решив, что будет интересно немного попутешествовать, они сбежали из Эдо, свернули с Накасэндо[113] и направились на север в Осю[114]. По пути травили байки о войне, ели и пили бесплатно, развлекались за чужой счет. Из Нихонмацу через Сэндай они наконец достигли Сиогамы[115]. Однако, вопреки их ожиданиям, не все местные феодалы поддерживали сёгунат. Разыгрывая из себя героев и хвастаясь тем, что они беглые солдаты, легко можно было оказаться под арестом. Вернуться в Эдо беглецы не могли, потому решили бежать морем в Мацумаэ[116]. Однако не нашлось ни одного лодочника, который согласился бы их перевезти – все боялись неприятностей. Оставалось лишь ждать попутного судна до Мацумаэ.
Почти месяц компания от безделья слонялась по домам куртизанок в Сиогаме. От долгого мучительного ожидания товарищам стал безразличен и арест, и даже смерть. Готовые умереть с мечом в руках, они не расставались с оружием, слегка вытащив лезвия из ножен[117], и продолжали купаться в алкоголе. Хоть в домах куртизанок и смирились с их присутствием, считая их чем-то вроде ходячего проклятия, но ежедневно предоставлять столько выпивки они не могли. И тогда за спиртным посылали Сёдзиро. Он шел в винную лавку, и, если его вежливые просьбы не срабатывали, вся банда вынимала мечи и отправлялась на «переговоры» – в конце концов им наливали везде.
Они стали изгоями в Сиогаме. Когда говорили, что «Банда хорьков» идет по улице, весь город затворял двери, и улицы мгновенно пустели.
«Банда хорьков» – это про них. Покидая Эдо, они называли себя «Отрядом капп»[118]. Но, добравшись до провинции Осю, заметили странную вещь: оказывается, у сверхъестественной силы каппы есть предел на севере. Чем южнее, тем могущество каппы сильнее: в легендах Кюсю они почти такие же сильные, как Сунь Укун[119]. Но по мере продвижения на север – через Тюгоку, Кинки, центральную Японию – они становятся слабее и уступают даже Чжу Бадзе[120]. Примерно от района Канто их мощь начинает резко падать, а в Осю каппа вовсе теряет силу.
Тут словом «каппа» называли водяного клопа, жука-плавунца, что живет в реках, подобного золотистой жужелице. Так что каппа в глазах местных был довольно жалким созданием.
Поняв, что сила капп не безгранична в суровых северных землях, они осознали шаткость своего положения. Но поскольку им предстоял побег дальше на север, они сменили название отряда на «Банду хорьков» – словно подчеркивая отчаянность своего бегства с ветерком[121].
Всякий раз, когда Сёдзиро посылали за выпивкой, он предпочитал ходить в «Сёран», винокурню, производящую сакэ. Только в этом месте к робкому мужчине проявляли жалость и сочувствие, обращались с ним иначе, будто он не состоял в шайке. Особенно тепло принимала его единственная дочь хозяев, О-Ёнэ, и, похоже, ее родители не возражали против такого отношения. Это было для Сёдзиро глотком свежего воздуха, облегчением тоски по дому.
Не в силах больше терпеть злодеяния «Банды хорьков», жители города после бесчисленных совещаний решили возложить эту миссию на человека, которого считали самым великодушным из всех судовладельцев города, старшину по имени Хёдо Итирики – хозяина судна «Итирикимару». Итирики подготовил одно из своих судов, чтобы выдворить «Банду хорьков» в Мацумаэ. Понимая, что в море могут случиться разные неприятности, он решил лично возглавить экспедицию, а не полагаться на капитана. Перед отплытием в назначенный день Сёдзиро пришел в «Сёран» попрощаться.
– Вы так долго заботились обо мне, а теперь мне, наконец, предстоит отправиться в Мацумаэ.
В ответ на это О-Ёнэ бросила выразительный взгляд на родителей и те переглянулись. Вскоре ее отец по имени Сэйсаку с серьезным видом сказал:
– Все бежишь да бежишь, хоть и на север, а от судьбы не скроешься. Лучше бы тебе бросить ту банду и остаться здесь. Если согласен, я не прочь и зятем тебя назвать.
Сёдзиро задумался. Вернуться в Эдо уже невозможно. Но пока он остается с «Бандой хорьков», ему не вырваться из жизни, противной его натуре – нищенских кутежей, грабежей, безудержного пьянства. В конце концов он либо умрет с голоду, либо кто-то его убьет, и, судя по всему, ждать осталось недолго. Ему жаль О-Куми, которая осталась в Эдо, но теперь уж ничего не поделаешь. Да и кто знает, что с ней стало теперь, когда в городе армия врага. Будь что будет. Он подумал было, что, раз уж подвернулась такая неожиданная возможность, неплохо бы воспользоваться удачным предлогом и выйти из «Банды хорьков».
Но что взять с труса – Сёдзиро не воспользовался этим поводом и упустил возможность начать разговор. В итоге он сел на лодку и корабль отплыл. Страшное отчаяние овладело им, но тут Сёдзиро схватился за бок и, всхлипывая, начал корчиться от боли.
Похоже, боги действительно предусмотрели для таких слабовольных людей особые защитные механизмы – как только он начал страдать душевно, ему и впрямь стало казаться, что болит живот. Удивительное дело. Он явно мучился не на шутку.
Итирики заметил, что Сёдзиро не похож на остальных из «Банды хорьков». Моряк допускал, что, возможно, он и правда испытывает боль. Тем не менее, он решил, что Сёдзиро будет в большей безопасности, если останется в стороне от «хорьков», и сказал:
– Так он и помереть может. Лучше высадить его, пока мы еще недалеко от берега. Причалим там, где есть дома, и оставим больного на попечение местных.
Члены «Банды хорьков» тоже понимали: раз Сёдзиро докатился до такого, от этого трусливого парня проку не будет, одна лишь обуза.
– Да наплевать, есть там люди или нет, – бросил кто-то. – Причаливай к ближайшему берегу и выкинь его под соснами.
Они пристали к берегу у Дзуйган-дзи[122]. Итирики передал дальнейшую судьбу больного в руки местных рыбаков из Мацусимы и уплыл, оставив Сёдзиро. Так наш герой благополучно разорвал связь с «Бандой хорьков» и вернулся в Сиогаму, где вскоре женился на дочери владельца местной винокурни.
Однако стоило ему сделаться зятем, как все пошло совершенно не так, как он ожидал. Отношение к нему стало совсем иным, чем когда за его спиной сверкали обнаженные клинки «Банды хорьков». Теперь с ним обходились не то, что не как с хатамото[123], а как с обычной прислугой. А ведь ему даже не платили, так что и до слуги его положение недотягивало. Никакого сочувствия, никакой деликатности, даже той, что проявляют к слугам.
Со временем он начал понимать, почему его вообще взяли в зятья. О-Ёнэ слыла известной в округе распутницей. Троих ее детей, рожденных вне брака от разных мужчин, отдали на воспитание в другие семьи. С таким прошлым ей практически невозможно было найти приличного мужа среди местных, потому пришлось довольствоваться тем, кто оказался под рукой.
Кроме того, Сэйсаку относился к своей дочери холодно. Он сомневался, что О-Ёнэ действительно его ребенок. Ее мать, О-Гэн, как и дочь, слыла блудницей. Сразу после свадьбы с Сэйсаку поползли слухи о ее связи с красивым монахом по имени Сэнсин. Рождение О-Ёнэ, внешность которой, казалось, не имела ничего общего с уродливым Сэйсаку, зато напоминала Сэнсина, лишь усугубило ситуацию.
С тех пор отношения между супругами охладели. Сэйсаку стал увлекаться женщинами в чайных домах, а О-Гэн время от времени оказывалась в центре местных сплетен. Неудивительно, что О-Ёнэ в такой атмосфере выросла распущенной. Странно другое: Сэйсаку как будто терпел все это. Но порой встречаются люди, похожие на демонов, которые способны десятилетиями не выражать своего гнева. Не все бесы проявляют свою ярость открыто.
С приходом Сёдзиро в дом в качестве зятя демоническое лицо выплыло на поверхность. До этого времени Сэйсаку делал вид, что считает винокурню своим домом, а к О-Гэн и О-Ёнэ относился как к семье. Однако после прихода Сёдзиро все изменилось. Зятя с дочерью он считал чужими, а О-Гэн – всего лишь их матерью. Дом был уже не семейным гнездом, а фабрикой. Семья Сёдзиро стала рабочими, приносящими Сэйсаку доход, но нажитое принадлежало только владельцу и не доставалось тем, кто трудился. Настоящая семья Сэйсаку жила в другом месте: молодая вторая жена и ребенок, которого она носила под сердцем – без сомнений, его собственная плоть и кровь. Говорили даже, что он написал завещание, в котором все наследство оставляет тому ребенку, и передал его второй жене.
Казалось бы, такое явное отчуждение должно было их сплотить, но произошло наоборот. Словно видя причину всех бед в Сёдзиро, О-Гэн с дочерью стали относиться к нему не просто как к чужому, а как к слуге. Пока теща с женой лакомились сасими[124], тэмпура[125] и прочими угощениями, его рацион состоял лишь из вареной или сушеной рыбешки. По утрам Сёдзиро поднимали пораньше, отдавали ему указания – делай то, делай это – а сами женщины забирались обратно под одеяло и спали до полудня.
Однажды в дом заглянул молодой щеголь – странствующий художник по имени Мацукава Катэй – да так и остался жить. Видимо, раньше он уже бывал здесь на постое, потому что О-Ёнэ встретила его так непринужденно, будто это не гость, а ее собственный муж, вернувшийся из долгой поездки. Катэй с самого первого дня вел себя как полноправный хозяин и сразу же устроился за столом как у себя дома. А Сёдзиро с этого дня выдворили на кухню, где он ел вместе с прислугой. О-Ёнэ даже не удосужилась представить этого художника мужу. Этим ему как бы говорили, что Катэй им равный, свой, а Сёдзиро – никто. К О-Гэн часто заходил лодочник по имени Мияёси. Сэйсаку днем изредка наведывался, чтобы проверить дела, но ночевал всегда у второй жены.
Со временем у Сэйсаку появилась третья жена. И вскоре разлетелся слух, что она беременна.
В тот день Сэйсаку проснулся поздно, в доме второй жены. Он не мог обойтись без алкоголя ни за одним из трех приемов пищи и как раз потягивал утреннее сакэ рядом с женщиной. Однако сразу после завершения трапезы Сэйсаку внезапно почувствовал сильную боль. Несмотря на усилия врача, мужчина скоропостижно скончался. Обстоятельства смерти показались подозрительными, и чиновники, проводившие осмотр тела, попробовали вино и еду на язык, но никакой перемены во вкусе не заметили. Но стоило накормить этой пищей собак, все три зашатались, начали корчиться в муках и вскоре испустили дух.
Точно определить, какой именно продукт отравлен, не удалось, однако присутствие яда не вызывало сомнений.
Смерть наступила при необычных обстоятельствах: тело словно парализовало, Сэйсаку не мог говорить, только пускал слюни и сопли, да так и помер.
В Осю почти не едят фугу. Но считать, что она там не водится, – большое заблуждение. На самом деле в водах Санрику эта рыба попадается чаще, чем у южных берегов Симоносэки или Фукуоки. Просто других видов здесь еще больше – ведь это лучшие рыболовные места Японии.
И хотя местные жители не готовят фугу, для рыбаков-то границ нет. Все море для них – единое целое, хоть у берегов Тоса, хоть у Гото, хоть у Санрику. После смерти Сэйсаку, прежде чем врач успел вынести свое заключение, среди рыбаков уже пополз слух, что это наверняка фугу.
На столе не было ни одного блюда из этой рыбы, но именно ее остатки, найденные в помойке, стали решающим доказательством. Вторую жену арестовали по подозрению в убийстве мужа.
Хотя существовало завещание, по которому все имущество переходило к ней, появление ребенка у третьей жены, вероятно, вынудило бы Сэйсаку переписать свою волю, так что у нее имелся вполне очевидный мотив.
Женщина отчаянно отрицала свою причастность, твердила, что ни при чем и ничего не знает, но это не помогло, и ее приговорили к смертной казни.
Говорят, что до самого последнего вздоха она не переставала безумно плакать и кричать, что невиновна, а настоящая убийца это – О-Гэн или О-Ёнэ.
Для жителей города убийство мужа второй женой казалось вполне правдоподобным, и потому казнь не вызвала особого сочувствия, все проводили ее с холодным равнодушием.
В этих краях фугу считается рыбой, от которой умирают, и потому ее просто не едят. Если ее поймают в сети или рыбаки притащат на берег ради потехи, то потом просто выбросят на берегу, где на фугу никто не обратит внимания. Если захочешь забрать, пожалуйста, но даже дети знают о яде и не трогают эту рыбу.
Однако Сёдзиро знал страшную правду. Накануне трагедии лодочник Мияёси принес огромную фугу, и Сёдзиро видел, как тот сам разделывал ее у колодца.
Выросший в Эдо, он никогда не знал о фугу, но до него дошли слухи о последовавших событиях и, увидев эту рыбу вновь, он почувствовал, как в груди, словно черная грозовая туча, поднимается подозрение.
«Он стал таким же лишним человеком, как и я, – думал Сёдзиро с дрожью, – может, и меня в любой момент убьют».
Оставалось одно – жить как можно незаметнее, стараясь не мешать. Он понял, что болтаться дома не стоит, и, получив разрешение от О-Гэн и О-Ёнэ, направился к мастеру на Итирикимару.
– Я ведь без дела, целыми днями только слоняюсь, – сказал он, – может, позволите мне подсобить рыбакам?
С тех пор как Итирики немного помог Сёдзиро обосноваться в этих краях, он время от времени проявлял к нему заботу, зная о его бедственном положении. Проникшись состраданием, он ответил:
– Вот как! Раз уж ты сам так хочешь, нечего тебе и впрямь ютиться в том доме. Ты мужчина, и можешь прожить достойно. Чем сумею, помогу. Ты был самураем и не должен прогибаться перед какими-то распущенными бабами, даже в глуши вроде Осю. Но, знаешь, рыбак из тебя не выйдет. Однако я могу дать тебе лодку – попробуй заняться перевозками.
Итирики выхлопотал у своей религиозной общины для Сёдзиро особую поблажку и добился, чтобы тому выдали сумму из кассы взаимопомощи всего за один взнос. Все эти деньги Сёдзиро потратил на закупку риса, перевез его на лодке в Токио и продал. В тот год по всей стране случился сильный неурожай, и цены на зерно поднялись, однако на равнине Китаками, напротив, собрали отличный урожай, и рис продавался дешево. Как правило, в Осю часто случаются наводнения и заморозки, но равнина Китаками издавна славилась как особая житница, где почти не требуется никаких вложений, а природные бедствия случались редко. Датэ Масамунэ[126] еще в старину разглядел ее потенциал и сделал эту землю своей личной вотчиной, не отдавая ее вассалам. Каждый год он продавал рис с этого урожайного края в Эдо и получал хороший доход. После смутных лет Реставрации Мэйдзи Итирики тоже обратил внимание на этот край и начал сам зарабатывать на перевозке риса. Но, пожалев Сёдзиро, он отдал ему часть надежного и выгодного дела.
Этот год выдался особенным, и Сёдзиро получил большую прибыль уже с одного судна с рисом. Он сразу же вернулся обратно и, вложив заработанные деньги, одно за другим отправил второе, третье и четвертое суда – и каждое из них принесло ему огромный доход. Просто современный Бундзаэмон Кинокуния[127], только поскромнее. Всего за полгода он сколотил приличное состояние. Итирики радовался за него, словно за самого себя:
– Ну как, Хираи. Если будешь заниматься делами здесь, нажитое сразу уведут эти распутные девки. Так что жить в этом месте не стоит. Сейчас в Токио в моде компании – давай создадим свою. Я стану президентом, а ты – вице-президентом. Я буду отсюда всем заправлять и посылать товары в Токио, а ты станешь начальником Токийского филиала и займешься продажами. Живя тут с этой девкой – никогда не добьешься успеха в жизни.
Войдя в семью Хираи, Сёдзиро принял новую фамилию. Он был несказанно рад великодушному предложению Итирики. С тех пор как он начал заниматься перевозкой риса и обзавелся собственным состоянием, даже во сне он помнил о трагической участи Сэйсаку. Перед глазами вновь и вновь вставал образ Мияёси, который в темном углу у колодца готовит ядовитую рыбу фугу, а затем – неясная фигура прокрадывалась с этим ядом в дом второй жены. Силуэт одновременно напоминал и О-Ёнэ, и О-Гэн, и художника Катэя. Сёдзиро не мог избавиться от наваждения, будто кто-то из них приближается к изголовью его собственной кровати. Оставаясь в Сиогаме, он даже во сне не знал покоя. Возможно, именно поэтому Сёдзиро с таким рвением занимался делами – мысль о переезде придавала ему решимости.
Так они вдвоем и основали компанию, назвали ее «Мацусима Буссан» – в честь знаменитого в тех краях местечка Мацусима, и Сёдзиро стал вице-президентом и начальником Токийского филиала. Он был осторожным и обстоятельным человеком – для роли самурая не подходил, но в коммерции обладал настоящим даром. Сёдзиро стал идеальным «вторым крылом» и поддержкой в деловом тандеме с решительным и прямолинейным Итирики – чутко улавливал обстановку в разных регионах, внимательно следил за действиями торговцев и рыночными колебаниями, искусно менял курс. Благодаря этому их бизнес процветал, принося огромный доход. Хотя это можно частично объяснить веяниями той эпохи, Сёдзиро неожиданно оказался любителем западных новшеств и нанял лучшего западного архитектора для строительства в Токио роскошного европейского особняка, одного из первых в городе. На крыше высилась колокольня, и со временем люди стали называть его дом «Часовой башней». На работу в компанию Сёдзиро ездил в экипаже. Он был на вершине успеха.
Сёдзиро пытался разыскать О-Куми, но никто не знал, куда она пропала. Однако он не завел второй жены и избегал серьезных отношений. Все потому, что боялся женщин. Все незнакомки казались ему одинаково зловещими. Хоть Сёдзиро и преуспел в торговле и хорошо освоился в светском обществе, страх перед дамами так и не покинул его. Возможно, именно это и позволило его торговле спокойно и ровно развиваться.
Настоящую тоску по теплой ласке он почувствовал только после того, как переехал в новый европейский особняк. Окруженный вкусной едой, красивой одеждой и комфортом, Сёдзиро понял, что единственным недостающим элементом стало женское присутствие. И именно потому, что этот мир был доселе ему незнаком, он казался тем более пугающим и вожделенным.
Как-то раз, после приема для клиентов, хозяйка банкета потихоньку попросила Сёдзиро задержаться и сказала:
– Господин, не приглянулась ли вам девушка по имени Коматиё? Она только недавно приехала в эти края, пока без постоянного покровителя. Добрая, сирота – с ней у вас не будет никаких хлопот.
Словно прочитав сердечные думы по выражению лица, она так своевременно завела разговор, будто заглянула ему прямо в душу. Совсем недавно Сёдзиро, очарованный нежной и ослепительной красотой Коматиё, которую впервые увидел на этом приеме, думал: «Какая прелестница». Как же проницательна порой бывает жизнь.
Обрадовавшись удачному совпадению, хозяйка отправилась разузнать намерения Коматиё:
– Такой спокойный господин, он, несомненно, будет добр и внимателен.
– Я не возражаю, – незамедлительно согласилась девушка.
Так дело благополучно и решилось. Хозяйка во многом помогла: нашла подходящий дом и приставила к Коматиё старуху О-Рю, которая когда-то была гейшей в этих краях, а теперь осталась без родных и служила горничной в чайном доме.
– Запомни, – сказала хозяйка старухе, – ты не Кома-тян[128] служишь. Твой господин – тот же, что и у нее. Будь ему предана, и он тебя не оставит – до конца жизни будет заботиться о тебе.
В присутствии Сёдзиро хозяйка обстоятельно наставляла О-Рю, а затем, обратившись к самому Сёдзиро, попросила его в знак признательности за ее преданность позволить женщине умереть под его защитой, в его доме. Кроме того, приставили молоденькую служанку – так и сложился небольшой домик для наложницы.
Когда все было устроено, Комако[129] оказалась ласковой, доброй и прелестной девушкой – Сёдзиро не мог найти в ней ни единого изъяна. Дни и ночи сливались в единый поток радости, словно сладкий сон. Сёдзиро, мужчина средних лет, ранее не знавший женской любви, быстро потерял голову от чувств.
Он пристрастился к вину, а опытная гейша О-Рю умело создавала атмосферу праздника, отчего их трапезы были наполнены смехом и взаимными знаками внимания. Вскоре Сёдзиро не мог вынести ни минуты вдали от Комако и, прекратив ее обособленное содержание, перевез всех троих в «Часовую башню».
Но однажды вечером кое-что случилось. Неожиданно, засыпая, Комако пробормотала:
– У меня ведь есть мама…
Просто так, без особой причины, словно случайно вырвалось. Может, это и называется судьбой. Или, возможно, искренность Сёдзиро разрушила преграду, окружающую сердце Комако.
– Я думал, у тебя никого нет. Значит, мать жива? Почему ты раньше об этом не говорила?
– Да потому что… она живет в ужасной нищете…
– Раз она отдала дочь в гейши, значит, вряд ли живет в достатке. Это я понимаю. Не бойся, расскажи. Я бы давно уже помог, если бы знал раньше.
– Да… Но теперь она слепа. А ведь когда-то была дочерью самурая хатамото.
– Вот как? Я и сам из этой среды. А как ее фамилия?
– Это фамилия мужа, но… Кадзивара.
Если бы не кромешный мрак, выражение невыразимого ужаса, появившееся на лице Сёдзиро, обязательно пронзило бы сердце Комако. Но, к счастью, вокруг стояла непроглядная тьма. Какая жестокая шутка судьбы! Любимая Комако, возможно, его собственная дочь!
Комако с удивлением посмотрела на онемевшего Сёдзиро:
– Ах, вы знаете самурая по имени Кадзивара? Да вы дрожите как осиновый лист!
– Ну… пару людей с такой фамилией знаю, но женщину, которая может быть твоей матерью… Нет, не припоминаю…
– Но я не ребенок того самурая Кадзивары. Его дочь – только моя старшая сестра. Сам он, кажется, погиб во время сражения у храма Канъэйдзи. А мой отец – самурай по имени Мотидзуки Гэнта.
– Мотидзуки Гэнта?!
– Вы его знаете?
– Слышал как-то это имя…
– Ну да, все так говорят. Говорят, среди самураев гокэнин он стал настоящим изгоем с дурной славой. Мне о нем только дурное и рассказывали. Я его даже в лицо не видела. Говорят, из-за него мать и оказалась в таком несчастном положении. Она часто жаловалась мне сквозь слезы, моему детскому сердцу это было очень тяжело. Почти сразу после моего рождения отец нас бросил. Мать жила в нужде, и от этого ослепла.
– А где она живет?
– В трущобах, в Самэгахаси в Ёцуе. Сейчас она живет в браке с ослепшим мужчиной, у них пятеро маленьких детей, полный хаос. Они зарабатывают на жизнь массажем.
– Ты сказала, что у тебя есть старшая сестра. Как она?
– Живет в Суругабаси, вместе с ними. Чтобы сопровождать маму. А еще она замужем за сыном нынешнего отца. Он работает рикшей, но пьет, играет в азартные игры, и вообще мерзавец. Мне жаль сестру. Я стала гейшей, потому что брат меня продал, но это сестра устроила все, чтобы помочь мне. Если бы я осталась дома, ничего хорошего меня бы не ждало. Она сказала, что куда лучше для меня будет стать гейшей. «Деньги от твоей продажи пусть станут платой за разрыв отношений с семьей. Считай, что у тебя больше нет ни матери, ни сестры, и никогда больше не вспоминай этот печальный дом» – так со мной распрощались.
Ее плечи вздрагивали – видимо, Комако не могла сдержать нахлынувшие воспоминания о доброте сестры.
Мать Комако, без сомнения, О-Куми. А ее сестра – не кто иная, как ребенок, которого она тогда носила в утробе, когда они расставались. Ведь сказала же девушка, что Кадзивара погиб в монастыре Канъэйдзи, а ее отцом был Мотидзуки Гэнта, главарь банды Итати. Наверняка о смерти Сёдзиро в Канъэйдзи рассказал сам Гэнта.
Счастье, что Комако не его дочь. Какой жестокий поворот судьбы! Теперь он, наконец, узнал, где живет О-Куми, – но эта весть пришла из уст любимой женщины. И кто бы мог подумать, что его обожаемая – дочь самой О-Куми! Да еще оказалось, что та ослепла и теперь живет в Самэгахаси, состоит в браке с таким же слепым мужчиной, и у них целых пятеро детишек. А родная дочь, хотя и примирилась с ролью жены рикши, который выпивает и играет в азартные игры, не может покинуть слепую мать, водит ее за руку, заменяя трость…
В Токио много трущоб, но особенно выделяются три: Ситая Маннэнтё, Сибасинами, и самая густо населенная – Самэгахаси в Ёцуе. Самэгахаси считалась даже на порядок хуже остальных, с самой низкой арендой. Говорят, всего тридцать восемь сэнов. В этих трущобах было принято платить аренду посуточно, то есть по одному сэну и три рина в день, но большинство не могло выплатить даже эту сумму. Что значит выражение «дети – богатство бедняков», становилось ясно именно в таких трущобах. И еще одна поразительная деталь: именно в этих лачугах, на самом дне общества, развелось особенно много нахлебников-иждивенцев. Это чистая правда. Такой была реальность трущоб того времени. Люди, неспособные работать, лодыри всех мастей – родные и чужие – стекались сюда толпами и цеплялись друг к другу, словно цепочка экскрементов золотой рыбки.
Около 20-го года Мэйдзи[130] средняя дневная зарплата составляла: у плотников, каменщиков и штукатуров – двадцать два-двадцать три сэна; у судостроителей и красильщиков – семнадцать сэнов; у мастеров татами, а также мастеров по оформлению свитков и ремонту бумажных дверей – двадцать один сэн. Лучше всего зарабатывали портные, шившие европейскую одежду, – сорок сэнов в сутки (в то время как за пошив кимоно платили лишь девятнадцать сэнов).
Для семьи из трех человек – муж, жена и ребенок – даже самый скромный быт требовал минимум семнадцать сэнов в день: рис – десять сэнов за один сё[131], дрова и уголь – один сэн, остальная еда – два сэна пять ринов, жилье – один сэн пять ринов, керосин – пять ринов, аренда постелей – один сэн пять ринов. Если добавить алкоголь и табак, то расходы превышали двадцать сэнов. Этот минимум позволял троим как-то выживать, но в дождливые дни работы не было, и потому говорили: «Чтобы убить человека, много не нужно – хватит десяти дней дождя» – и это отражало реальное положение дел того времени.
Выживали на объедках: лучшего качества – сто двадцать моммэ[132] за один сэн, подгоревший рис – сто семьдесят моммэ[133] за один сэн, овощные остатки – один рин за порцию, суповые остатки – два рина за тарелку. Считалось, что человеку хватало шесть сэнов в день на такое питание. Но даже если перейти на объедки, в дождливые дни было невозможно прокормиться.
Актеры, рикши, уличные артисты, таскатели повозок на холм – их положение было еще хуже. Именно они населяли трущобы, ставшие рассадниками преступности и болезней.
Когда я был в средней школе, такие трущобы все еще существовали. Совсем исчезли они, пожалуй, только после Великого землетрясения[134]. Во время войны я увидел в очереди за рисовой похлебкой[135] мужчину без руки. Он возмущался: «Раньше я продавал моллюсков в трущобах Фукагавы. Даже самый нищий японец мог тогда с утра поесть отварных бобов, цукудани[136] и мисо-супа, днем – сушеной рыбы, а вечером – выпить чашечку сакэ с казуноко[137]. А сейчас? Ни фасоли, ни цукудани, ни рыбы, ни казуноко, даже риса нет!» И правда – половина японцев во время войны жила хуже, чем обитатели трущоб. Однако в кварталах бедняков по полмесяца не было денег даже на такую малую трапезу.
Сёдзиро почувствовал легкую тяжесть на сердце, но если у О-Куми теперь есть слепой муж-партнер и целых пятеро маленьких детей, то ему не имеет смысла заявлять о себе. Это лишь причинит ей боль. Лучше считать, что ее уже нет на этом свете. Поэтому он сказал О-Кома:
– Конечно, жаль и мать, и сестру, но раз рядом с ней теперь игрок и негодяй, то если я легкомысленно вмешаюсь, это обернется только неприятностями для всех. Видимо, сестра это хорошо понимала, раз сказала тебе забыть и дом, и мать, и себя. Я тоже тщательно обдумаю, чем могу помочь, но пока лучше тебе не вспоминать о семье.
– Я и сама старалась не вспоминать, – сказала Комако. – Просто случайно обмолвилась. Я вовсе не хотела, чтобы вы что-то делали для моей матери или сестры. Сестра не раз настоятельно просила хозяйку моего дома гейш, чтобы, если я вдруг вспомню о матери или о ней самой, меня одергивали, а если вдруг брат явится – хоть повидаться, хоть денег просить – чтобы ни в коем случае меня к нему не пускали. Кроме того, одна из обязанностей старшей сестры О-Рю, которая присматривает за мной, строго следить за тем, чтобы мои родные не доставили господину хлопот. Так велела наша хозяйка.
Комако была полна решимости. Сёдзиро не стоило беспокоиться. Но, как известно, жизнь не всегда соответствует нашим надеждам.
О-Гэн и О-Ёнэ, потеряв все, добрели к Сёдзиро. Поддавшись на сладкие речи лодочника Мияёси, они вложили в его судостроительное предприятие все – и дом, и имущество, – и в итоге были обмануты. Последнее, что он им сказал: «Да что, ваш зятек же огромный богач, известный на весь Токио! Потерять жалкое состояние из Сиогамы – это же сущий пустяк. Лучшим выбором будет вам поехать в Токио и зажить там в роскоши и довольстве».
С Мияёси эти женщины были слабы, но вот перед Сёдзиро вели себя властно. Он хотел дать им отдельное маленькое жилье, но те и слушать не захотели.
– Это наш дом! Я – законная жена.
– А я – ее мать! – настойчиво заявили они.
Хотя Сёдзиро предлагал им снять жилье на пару дней в окрестностях – чем больше он переживал, тем настойчивее они отстаивали свое право на дом, не желая уступать.
На территории особняка, через сад, стоял еще один такой же прекрасный дом в западном стиле. Это была постройка, которую Сёдзиро, вложив душу и старание, подготовил для приездов Итирики в Токио. Женщины заметили этот особняк и сказали:
– Ну, чтобы мы вам не мешали, остановимся там.
Они попытались самовольно вселиться, но в этот раз Сёдзиро вспыхнул гневом, словно сто молний ударили разом.
– Что вы несете, нахалки! В этом доме может остановиться только один человек – мой благодетель господин Хёдо. Я вложил всю душу, чтобы подготовить этот дом, чтобы отплатить своему спасителю и оказать ему должное гостеприимство. Посмейте хоть ступить туда – раздавлю!
Женщины лишь на миг изменились в лице. Сёдзиро выступил так решительно лишь благодаря тому, что прикрывался известным именем Хёдо Итирики – можно сказать, защищал его интересы. Но вот если бы мужчина попытался вступиться за свою наложницу О-Кому, то не смог бы вымолвить ни слова. Да ничего бы у Сёдзиро не вышло, будь на месте Хёдо Итирики любой другой человек, с меньшим авторитетом.
– Ах, вот как? – с притворным удивлением сказали женщины. – Мы и не знали, что имеем честь с таким знатным господином. Ну, а это рядом – наш дом, так что тут без лишних церемоний выберем себе комнатки…
Эти две женщины были не промах и сразу распознали, что без стократной бравады, за которой стоит весомая опора, Сёдзиро струсит в сто раз сильнее. С ехидной усмешкой, бросая взгляды на мужчину, который, как ни старался, не находил слов для ответа, они, не дожидаясь разрешения, выбрали себе комнаты.
Дни шли – три, пять, десять – и когда все должным образом улеглось, к женщинам пожаловал Мацукава Катэй, да так и остался жить у них, будто все было заранее согласовано. О-Гэн и О-Ёнэ встретили возвратившегося с работы Сёдзиро с самым спокойным видом:
– К нам приехал гость, так что мы его на время приютим. Нет-нет, это наш гость – к вам он никакого отношения не имеет.
Это было сказано таким тоном, будто ему давали понять: «Не твое это дело». И посмотрите, ведь этот гость – сам Мацукава Катэй! Но что теперь злиться из-за него одного? Если уж гневаться или выгонять их, то всех разом. Он думал об этом с раздражением.
Но больше всего его тревожила совсем другая картина: Мияёси, который возится с фугу в темном углу у колодца, и та странная фигура, что, несомненно, тайком скрылась, унося приготовленную рыбу. Это явно был кто-то из троих. Или, возможно, все трое и являлись этой тенью. У него теперь водились огромные деньги. Причин стать убитым у него куда больше, чем у покойного Сэйсаку. Сёдзиро понимал, что нельзя сидеть сложа руки, но что делать, он и сам не знал. Даже когда он составил официальное завещание, по которому все наследство после смерти переходило к Комако, страх быть убитым не исчезал.
Когда Итирики приехал в столицу и услышал от Сёдзиро про эту парочку, он сказал:
– Вот как? Хорошо, я что-нибудь придумаю. Не переживай.
Он явился к ним и закричал, чтоб немедленно убирались. Но те спокойно ответили:
– Слушай-ка. Я – законная жена, а это – моя мать. При всем уважении, не стоит воспринимать нас как бывших гейш-содержанок. Чтобы любовницу поселили в дом, а законной жене велели убираться – такого мы еще не слыхали. Если ты на этом настаиваешь, иди куда положено и решай все официально, по всем правилам.
Итирики отличался смелостью и стойкостью, но только когда дело касалось справедливости между своими, где важно, сохранит ли мужчина лицо, а вот настоящий закон ему был неподвластен. На разбирательствах в суде не отделаешься одной бравадой, нельзя просто рявкнуть: «Плевать мне, не мужское это дело!» И потому, услышав такой ответ от женщин, даже уважаемый авторитет не смог вымолвить ни слова.
Все попытки просить помощи у Итирики оказались тщетными, а потому разочарование и страдания Сёдзиро были поистине безмерны.
В этот момент к нему тайком пришла старушка О-Рю и прошептала на ухо:
– Господин, простите за дерзость, но я так волновалась, что поспрашивала у одного юриста. Оказалось, есть один-единственный способ выгнать этих мерзавок. Ведь у вас до брака с этой девкой была законная жена, госпожа О-Куми. Настоящая супружеская чета самурайского рода. Это и есть ваша подлинная жена. Если использовать это как довод, то выгнать О-Ёнэ и О-Гэн – пара пустяков. Правда, тогда вас с госпожой О-Куми обвинят в двоеженстве, но, как-никак, это касается неразберихи времен Реставрации – говорят, при таких чрезвычайных обстоятельствах, когда супруги разлучены и даже не знают, кто жив, кто мертв, власти могут проявить понимание. То, что дочь О-Куми живет здесь в качестве наложницы, конечно, нехорошо, но что поделаешь – иногда в отчаянные времена приходится идти на отчаянные жертвы, когда горит дом – не до приличий. В таком деле можно положиться на любовь и согласие между матерью и дочерью – наверняка есть способ, как ввести общество в заблуждение. Да и лица у этих О-Ёнэ и О-Гэн такие противные, что, если сравнивать, любые другие трудности покажутся терпимыми.
Это и в самом деле был чрезвычайно мудрый совет. Ведь, если разобраться, законная жена не О-Ёнэ, а О-Куми. Признание будет нелегким, да и Комако будет тяжело сразу это принять, но, учитывая ее душевные терзания из-за О-Ёнэ и О-Гэн, новость о том, что ее мать приходилась законной супругой Сёдзиро, может стать для нее, пусть и неожиданной, но опорой и утешением.
После этого Сёдзиро полностью раскрылся перед Комако, рассказав ей всю правду о своем прошлом.
– У меня есть ты, а у О-Куми, как оказалось, теперь тоже есть мужчина рядом. Я решил, что это, наверное, карма из прошлой жизни, и хотел оставить все как есть, притворившись, будто ничего не знаю, но с появлением О-Ёнэ и О-Гэн понял, что иначе нельзя. И ты, и я в тяжелом положении, но это все же лучше, чем позволить им осесть тут. Я собираюсь принять О-Куми и О-Соно в свой дом и подать официальную жалобу, так что прошу тебя быть к этому готовой.
Хотя О-Соно – его родная дочь, Сёдзиро не чувствовал к ней особой привязанности, ведь ни разу ее не видел. Но мысль о встрече с О-Куми вызывала у него стыд и душевные муки. Он прекрасно осознавал, что вся вина лежала на нем – трусливом, нерешительном человеке.
Неожиданный поворот ошеломил Комако. Но, оглянувшись в прошлое, она осознала, что в случившемся нет ничьей вины. Невидимая рука провидения сплела линии приемного отца и дочери в узел запретной связи. Но действительно ли она запретная? Казалось, это просто неизбежный ход судьбы. Ни у Сёдзиро, ни у нее самой не было и тени нечистых помыслов.
«А если мама переедет сюда… что тогда будет со мной?» – вот что ей больше всего хотелось спросить, но девушка не решалась этого произнести. Было страшно. Не стыдно перед Небесами, а боязно перед людскими взглядами. Станет ли мама снова женой Сёдзиро? И в кого тогда превратится она сама? Вне всяких сомнений, то, что дочь законной жены является наложницей своего отчима, посчитают совершенно недопустимым. Что же тогда станет с ней? Возможно, у Сёдзиро, у матери и у О-Соно все сложится, но только не у нее. Ни на небе, ни на земле нет у девушки заступника.
Комако так и не смогла произнести ни одного из этих мучительных слов, что, казалось, вот-вот разорвут грудь и вырвутся наружу.
– Ах, как хорошо! Мама и сестра будут теперь жить с нами, – сказала она, сияя улыбкой, словно готовый распуститься цветок, будто не было для нее на свете большей радости. – Мама и сестра столько сделали для меня, столько настрадались… Если они будут с нами, я что угодно стерплю.
В Синдзюку, у ворот Оокидо, находился дом, где когда-то работала пожилая гейша, старая подруга О-Рю. Сначала Сёдзиро и О-Рю зашли к ней, чтобы немного перевести дух.
– На самом деле, – сказала О-Рю, – мы с этим господином хотим поразить всех на бале-маскараде в одном особняке в Окубо, переодевшись в супружескую пару нищих попрошаек. Не сочтите за беспокойство, но не могли бы мы нарядиться у вас? Ведь выходить из дома господина в таком виде неразумно.
Придумав для подруги эту историю, они оба приняли облик нищих. Полной уверенности в том, что слепая из Самэгахаси – именно О-Куми, у них не было. Но так как женщину зовут Кадзивара Куми, скорее всего – это она. Однако говорили, что муж О-Соно, рикша, отъявленный злодей. Поэтому, чтобы ни он, ни массажист ничего не заподозрили, Сёдзиро и О-Рю решили тайком выманить О-Куми и О-Соно, выслушать, что у них на сердце, и попросить помощи. Подгадав погожий день и выждав, пока извозчик уйдет на работу, оба в образе попрошаек пробрались в трущобы Самэгахаси.
Этот район состоял из четырех кварталов: Танимати Иттёмэ, Ниттёмэ, Мото-Самэгахаси и Самэгахаси-Минами-тё. Мрачное и сырое место в низине, прямо у подножия высокого холма. В таких трущобах, как ни странно, полно детей, и отовсюду слышатся крики, гомон и шум. В воздухе витает зловоние сточных канав, а также приторная сладость, гарь, запах ветхой одежды и мочи – все это смешивается, образуя отвратительный коктейль. Любой чужак тут незваный гость, еретик, и его непременно начинают разглядывать или же, напротив, отворачиваются с показным безразличием. Все дома здесь одинаковы. И не только снаружи, но и внутри: вместо столика – ящик из-под мандаринов, а развешенное на веревках белье – одни и те же обноски, трудно сказать, пеленки это или рубашки. Тесные улочки, где невозможно пройти, не попав под капли с развешанного тряпья, и на каждом углу непременно посажены либо ипомеи, либо подсолнухи – тоже у всех одинаково. Ни на одном доме нет табличек с именем, потому что в этот район заглядывают только полицейские, сборщики долгов и прочий никудышный народ, так что имя на дверях – вещь бесполезная, а то и вредная.
Комако объяснила, в каком направлении идти, но не предупредила, что в этих местах чужакам бесполезно спрашивать дорогу.
– Где тут живет Кадзивара-сан? – обращались они то к детям, то к взрослым. Но в ответ слышали только:
– Знать не знаем.
Тогда О-Рю, применив смекалку, немного изменила вопрос:
– Где тут живет пожилая пара массажистов, а с ними молодые рикша с женой?
Тогда, наконец, они смогли понять куда идти.
Сначала парочка сделала вид, будто они просто проходят мимо, украдкой заглянув внутрь. Обычно в трущобах перегородки-сёдзи состоят только из каркаса, денег на бумагу у бедноты нет, поэтому видно все, что происходит внутри. Пройдя мимо раз-другой, они убедились, что ни массажиста, ни его сына-рикши действительно нет дома. Лишь громко плачут малые дети.
– День добрый! – позвала О-Рю. И тут оказалось, что даже в таких насквозь просматриваемых домах есть места, которые не охватишь взглядом. С черного входа показалась изможденная бытом женщина:
– Да? Кто там?
Приглядевшись, можно было заметить, что она еще молода, но она совсем не походила на Комако. И хотя в лице ее читалась житейская мудрость, выглядела она лет на восемь-десять старше своих двадцати. Опасаясь, что в доме могут находиться и другие, О-Рю спросила:
– Это дом, где живут старик-массажист и его сын?
– Да, это здесь. Но мужчины сейчас ушли.
Услышав это, О-Рю немного успокоилась. Понизив голос, она сказала:
– Несмотря на мой внешний вид, на самом деле я пришла по просьбе одного человека. Меня прислал Кадзивара Сёдзиро, бывший самурай-хатамото. Он просит о тайной встрече с вами и вашей матерью. Не могли бы вы проследовать за мной прямо сейчас?
На лице женщины отразилось не столько волнение, сколько тень подозрения. Она отошла в сторонку – там, в тени, сидела старая слепая женщина. Они пошептались между собой, а затем, поручив соседской старухе приглядеть за детьми, отправились следом за О-Рю и Сёдзиро.
Так мать с дочерью добрались до дома у ворот Оокидо. Там их искупали, смыли с них слой грязи и сажи, переодели в чистое. Когда они вновь вышли, Сёдзиро представился и подробно рассказал о том, что с ним случилось с тех самых пор, как он укрылся в храме Канъэйдзи.
– Я уже не помню того, что было раньше.
Даже выслушав все подробности рассказа до конца, О-Куми осталась совершенно равнодушной. На ее лице не промелькнуло ни капли ностальгии. Эти слова были единственным, что она пробормотала, будто выплюнув сломанный зуб.
– Я вознагражу обоих мужчин, что сейчас с тобой, а когда суд завершится, заберу пятерых детей и буду заботиться о них всю жизнь. А до тех пор я вынужден просить тебя пойти со мной, не говоря этим двоим ни слова.
– Да кто ты такой? Прошлое я уже позабыла.
– Я Кадзивара Сёдзиро, отец О-Соно.
О-Куми не ответила. О-Соно все еще была молода и, в отличие от упрямой матери, могла рассуждать хладнокровно. Она не испытывала особой тоски по отцу. Даже ей самой казалось странным, насколько он ей безразличен. Однако связь между родной сестрой Комако, с которой О-Соно недавно рассталась, и этим мужчиной, назвавшимся ее отцом, вызывала у девушки брезгливость, словно по ее лицу размазали густую, проклятую кровь.
– В любом случае, давайте попробуем встретиться с Кома-тян. Да, мама?
О-Куми, оставаясь совершенно безучастной, не выразила ни согласия, ни отказа. Они наняли рикшу и поехали к Сёдзиро. Однако их надежда на анонимность рухнула: рикша оказался знаком с Ясокити, мужем О-Соно – они были не только коллегами, но и играли вместе в азартные игры. Он лично не знал девушку, но видел ее на улице со слепой матерью-массажисткой и хорошо запомнил ее как дочь, сопровождавшую старушку в качестве поводыря.
Комако, ждавшая их, себя не помнила от радости, встречая мать и сестру. Провела их в свою комнату и начала рассказывать о всякой всячине. Сёдзиро, понимая, что лучше дать женщинам побыть вместе, тактично удалился, направившись к Итирики, приехавшему в столицу. Первый этап прошел успешно. Позвали О-Рю, чтобы выразить той благодарность за помощь. Она разлила сакэ, и все подняли тост. Рассказ о произошедшем глубоко тронул Итирики.
– Ах, вот оно что… Но, знаешь, я прекрасно понимаю госпожу О-Куми, которая спросила, кто ты, и сказала, что уже не помнит прошлое. Бедняки, может, и мечтают стать богатыми, может, восхищаются ими, но, когда живешь на самом дне, и вдруг перед тобой появляется муж, с которым ты двадцать лет назад рассталась и уже считала мертвым, да еще и ставший богачом, – все, кроме нынешней своей жизни, ты хочешь оставить позади. Тебе ближе не богатый призрак из прошлого, а твоя сегодняшняя судьба. Наверняка ей и вправду хочется забыть ту жизнь…
– Вы так думаете? Это, наверное, говорит бедняцкая обида.
– Нет-нет, госпожа О-Рю. Когда то, чем ты когда-то восхищался, вдруг так буднично появляется перед тобой, человек вдруг осознает, что на самом деле ему дорога нынешняя жизнь.
От слов Итирики Сёдзиро бессильно опустил голову, не в силах вымолвить ни слова.
Та же самая история, услышанная из уст Комако, вызвала у О-Соно совсем иную реакцию. Они отозвались в ней ощущением горькой предопределенности, словно она услышала трагическое повествование дзёрури. Комако не знала о нежелании матери и сестры приезжать, она была поглощена своими переживаниями и у нее не хватало душевных сил, чтобы расспросить об их чувствах. Подобно кото, струны которого издают мелодию глубокой печали, Комако говорила и говорила без остановки.
– Сестра… что же будет со мной? – вырвался вопрос из ее уст.
О-Соно, до этого пристально смотревшая на странно оживленную и болтливую сестру, от этих слов почувствовала на сердце острую боль, как от лезвия. Ни она, ни мать не соблазнились новой жизнью. Но Комако этого не знала. Маленькая грудь ее была переполнена лишь одной тревогой: что будет с ней, наложницей, когда мать станет законной женой, а О-Соно объявят родной дочерью. Вот что скрывалось за ее странно оживленной болтовней.
Бедный ребенок. Не тревожься. Только ты одна опьянена этой жизнью и видишь в ней счастье. Мы будем молиться о твоем благополучии и не станем его нарушать.
Однако в душе О-Соно вмиг закипели черные тучи. «Какая же я лгунья, если говорю, что это не есть счастье. Ведь наследницей семьи, всего богатства, должна быть только я, а не Комако. Сказать, что я смиренно уступлю все младшей сестре и при этом почувствую удовлетворение, это самая настоящая ложь». Подавив небольшое головокружение, она тихо выдохнула:
– Как бы то ни было, если из дома не выдворить этих О-Ёнэ и О-Гэн, ты не сможешь стать счастливой. А чтобы прогнать их, мама должна стать законной женой, а я – официальной дочерью. Только так все разрешится, верно? Но как нам найти решение, которое устроит всех троих?
– У меня нет прошлого, – вновь тяжело, будто уронив в воду камень, прошептала О-Куми.
В этот момент в дом ввалился хмельной Ясокити.
– Я пришел забрать жену и тещу!
Услышав это, Итирики поднялся:
– Я разберусь с этим.
Это было как раз по его части. Он позвал Ясокити в другую комнату, сунул ему немного денег и сказал:
– Этот дом – поместье бывшего хатамото, а О-Куми – дальняя родственница хозяев. Ее давно разыскивали. Мы не собираемся поступать с вами несправедливо. Через несколько дней она вернется и мы обязательно отблагодарим вас за ваше терпение. А сейчас, пожалуйста, возвращайтесь домой.
Спокойные слова морского волка, прошедшего бури и привыкшего ставить свою жизнь на кон, исполненные искренности, задели сердце даже такого мужлана, как Ясокити. Он слегка поклонился:
– Я понял. Но дайте хотя бы повидаться с женой.
– Что ж, справедливо.
Тогда он направил О-Соно к Ясокити, велев говорить, будто она является всего лишь дальней родственницей Сёдзиро, и, не вдаваясь в подробности, успокоить мужа и отправить его домой. Однако О-Соно, вопреки предупреждениям, выложила все как есть.
– Мама сказала, что против, но, если бы она хотя бы для виду согласилась, я стала бы наследницей этого дома. Но тогда пострадает Кома-тян. А поскольку нет надежды, что мама даст согласие, то в итоге и я не получу наследства, и Кома-тян выгонят на улицу, а особняк захватят О-Ёнэ и О-Гэн. Хотя тебе-то все равно, ты в любом случае что-нибудь получишь.
– Ладно. Раз уж на этом точно можно заработать, мне не в тягость и потерпеть. Надо только подумать как следует, как бы выжать из этого побольше. Я еще загляну.
Он был из тех, кто не ведет пустых разговоров, когда все ясно. Мужчина поднялся и ушел.
И вот, той ночью случилось странное: О-Ёнэ, О-Гэн и Катэй пропали бесследно, будто растворились.
Их исчезновение некоторое время держалось в тайне. Поскольку появились законная жена О-Куми и родная дочь О-Соно, все решили, что те трое просто сбежали в ночи, осознав, что, если останутся, лишь осрамятся, несмотря на свои надежды. Все только посмеялись и не стали задумываться над этим. Один лишь Ясокити усомнился.
Поскольку О-Ёнэ и О-Гэн исчезли, возвращение О-Куми в качестве жены потеряло смысл. Получив щедрое вознаграждение, Ясокити вернул свою жену и тещу в дом на Суругабаси. В любом случае, для трущоб Самэгахаси он получил неслыханное богатство, и слухи разнеслись по всей округе. Постепенно история обросла вымыслами, разнеслась по городу и в итоге привлекла внимание полиции.
Полицейские расследовали дело уже больше трех месяцев. Никто толком не мог вспомнить, в каком состоянии находилась комната, когда эти трое исчезли. Каждая версия отличалась от предыдущей и ни одна не внушала доверия. Лишь О-Куми, О-Соно и Ясокити из Самэгахаси, которые, кажется, не выступали на стороне хозяев особняка, могли оказаться полезны хоть чем-нибудь. Однако они являлись скорее гостями, даже, можно сказать людьми приходящими. К самому происшествию они не имели отношения, поэтому и от них было мало толку.
Именно по этой причине решили обратиться к Синдзюро. Но и он, не имея никаких зацепок, оказался бессилен. Детектив, конечно, осмотрел комнаты и расспросил о событиях той ночи, но и это ничего не прояснило. Лицо Синдзюро выражало неуверенность, он потерял энтузиазм, будто махнул на все рукой. Тогда Тораноскэ решил, что остается полагаться лишь на проницательность наставника, и отправился в поместье Кайсю в Хикаве, где подробно изложил всю историю и попросил мастера о помощи.
– А те трое – О-Ёнэ, О-Гэн и Катэй – разве не вернулись в Сиогаму?
– Нет, они не возвращались. Неизвестно, откуда родом Мацукава Катэй, но вряд ли у странствующего художника вроде него найдется дом, чтобы принять двух женщин.
– Эти трое убиты. Убийца – Кадзивара Сёдзиро. Поскольку О-Куми не захотела вернуться к нему, у него не оставалось выхода, кроме как избавиться от тех троих, чтобы связать свою судьбу с Комако. Разве не ясно? Поройтесь в земле где-нибудь по соседству – наверняка найдете тела.
Все было до крайности просто и ясно. Тораноскэ закивал, после чего помчался к Синдзюро и со смехом заявил:
– Ты как всегда хмурый. Знаешь же старую сказку, где пес лает: «Копай здесь, гав-гав!»[138] Разве это не очевидно? О-Куми не вернулась к нему, и, чтобы быть с Комако, оставалось только одно: убить троих. Преступник – Кадзивара Сёдзиро. Все совершенно ясно. Копни землю рядом – найдешь троих покойников.
Синдзюро усмехнулся и сказал:
– Каждый человек в той или иной степени способен на убийство, но все же есть такие, кому это почти физиологически чуждо. Господин Кадзивара от рождения труслив и нерешителен, силой тоже не отличается. Он по своей натуре просто не мог совершить такой поступок. Ну, разве что в порыве ярости он мог бы задушить одну женщину, но у него просто не хватит духа, чтобы тут же пойти в следующую комнату и убить еще одного человека, а затем и третьего. Он такой человек, которому проще умереть самому, чем так мучиться, избавляясь от людей. Где-то на втором убийстве господин Кадзивара уже терял бы сознание и, шатаясь, бросился бы наутек.
Однако Синдзюро вовсе не забыл об этом деле.
Однажды он внезапно посетил офис компании «Мацусима Буссан» и потребовал предоставить бухгалтерские книги, которые затем несколько дней тщательно изучал.
Примерно через месяц, когда Хёдо Итирики приехал в столицу, Синдзюро в одиночку навестил его во втором доме «Часовой башни». Попросив, чтобы их оставили одних, детектив спокойно уселся напротив.
– Я не полицейский. У меня нет намерения поймать преступника. Но я не могу успокоиться, пока не узнаю, кто это сделал.
Он добродушно улыбнулся Итирики и продолжил:
– На второй день после исчезновения троих поступил новый груз, верно? Его должны были отправить кораблем в Сиогаму.
Итирики с улыбкой ответил:
– Да-да, это канистры с керосином для ламп. Вы ведь о них хотите спросить, не так ли?
– Кажется, было двадцать штук?
– Именно так.
Синдзюро слегка усмехнулся:
– По прибытии товара насчитывалось двадцать канистр с керосином. Но на следующий день их стало семнадцать, а в трех из них содержимое не соответствовало заявленному.
– Нет. В них тоже был керосин. Но точнее будет сказать, что вместе с керосином туда поместили и кое-что еще.
Итирики затянулся сигаретой и спокойно посмотрел прямо в глаза Синдзюро.
– До того, как тела трех человек упаковали в канистры из-под керосина, мы их, собственно, и не прятали, – сказал Итирики, не улыбаясь и указывая на шкаф в общей комнате. – Просто засунули в тот шкаф и заперли на ключ. Другого способа не было. Этот мужчина… он не хозяин своей судьбы. Половину жизни судьба его не баловала, и только сейчас у него настало счастливое время. Мне немного осталось на этом свете, и я решился на этот поступок как друг, ради его благополучия. Надеюсь, вы поймете. Я ни о чем не жалею. Когда я узнал о том, что вы проверяете бухгалтерские книги, я понял, что имею дело с блестящим детективом. Вы все распутали. К сегодняшнему визиту я готов уже давно.
Синдзюро с легкой улыбкой спросил:
– А что стало с тремя канистрами?
– Прикрепил груз и отправил их на дно моря. В тридцати морских милях от Тёси[139]. Они больше не всплывут. Но все же я потерпел поражение.
Прежде чем Итирики успел встать, Синдзюро уже взял шляпу и поднялся.
– Похоже, трое бесследно исчезли на морском дне. Теперь у них вечный покой где-то в тридцати милях от Тёси, – сказал он и спокойно вышел, оставив Итирики в замешательстве.