Мицуко никак не могла выбросить из головы слова Кадзуэ.

– Хоть бы одним глазком заглянуть в покои господина Кадзэмори.

– Нет. Нам не то что к покоям, даже к флигелю нельзя приближаться.

Сказав это, Кадзуэ усмехнулась:

– Да. Это же тюрьма. К тому же…

Она замолчала на полуслове, а затем, зловеще ухмыльнувшись, продолжила:

– Ведь господин Кадзэмори здоров, не так ли? Россказни о том, что он сумасшедший, – ложь. Почему здорового господина Кадзэмори заточили в тюрьму, утверждая, что он болен?

Глаза Кадзуэ засверкали, как у ведьмы, накладывающей проклятие. И затем она сказала:

– Горе тому ребенку, у которого нет матери. Счастливо то дитя, у которого она есть.

Затем она вздохнула и ушла. Именно эти последние слова словно заклинание застряли в голове Мицуко.

Хотя они приходились друг другу братом и сестрой, старший, Кадзэмори, остался без матери, тогда как у Мицуко и ее младшего брата Фумихико мать была. Когда мать Кадзэмори умерла, у его отца во втором браке родились Мицуко и Фумихико. До Мицуко доходили слухи, что с Кадзэмори обращались как с сумасшедшим и запирали в комнате, чтобы сделать наследником его единокровного брата Фумихико. Она не обращала внимания на сплетни, но когда то же самое сказала двоюродная сестра Кадзуэ, Мицуко почувствовала, как в сердце будто вонзается острое лезвие и тело цепенеет.

В истории Японии, которую она изучала, проблемы и вражда, происходившие в Императорском дворце, семье Фудзивара и домах сёгунов, в основном касались престолонаследия. Иногда все заходило настолько далеко, что государство разделялось на две бесконечно враждующие стороны. Даже между родными братьями и сестрами временами возникают конфликты, а когда дело касается единокровных родственников, семейные распри из-за наследства становятся неизбежными. Романы и рассказы, в которых единокровные братья и сестры уживаются без ссор, воспринимаются как красивая сказка. Пусть Мицуко смотрела на мир глазами ребенка, благодаря образованию она хорошо осознавала, какие трудности возникают из-за наследства. Но также существовала причина, по которой ее окружение принимало эту проблему особенно близко к сердцу.

Кадзэмори и Мицуко – дети одного отца, но, согласно семейному реестру, Кадзэмори – приемный ребенок и наследник главной ветки, поэтому они больше не брат и сестра. Но чтобы разобраться в этом, следует рассказать, что произошло двадцать три года назад: примерно тогда, когда родился Кадзэмори.

Клан Таку – старинная семья, которая проживала в низине гор Яцугатакэ со времен эпохи Богов. Считается, что она старше семьи Оиваи, члены которой, как говорят, являются потомками бога святилища Сува, а Таку – потомки богов из другой линии святилища. Даже в эпоху господства военных во главе клана стояли могущественные люди, которых не мог свергнуть ни один даймё, а в эпоху объединения[140] семья стала настолько знатной и влиятельной, что даймё должны были им кланяться. Поэтому главная ветвь семьи Таку – не просто глава общины, а воплощение бога. Следует всегда помнить, что в жизни таких всесильных семей сохранились традиции древней патриархальной системы. И существует огромная разница между главной семейной линией и побочной, между статусами старшего брата, который является старшим сыном главной семьи, и младшего брата, который должен основать побочную линию. И воспитывают их как бога и служителя.

Глава семьи – Таку Комамори, старик восьмидесяти трех лет. В свои лучшие годы он был героем, который мог схватить разъяренного быка за рога и не отступить, а оттолкнуть его. Конечно, простой смертный на такое не способен. Именно поэтому его считали божеством в облике человека, но даже бог, если у того не будет невероятной силы, не сотворит такое.

У него было три сына. Их звали Инамори, Мидзухико и Цутихико. Иероглиф «мори» использовался только для старшего сына, которому предстояло стать наследником главной ветви, в то время как младшие братья из побочных семей получали иероглиф «хико». Так повелось в семье Таку.

Инамори, старший сын, умер молодым в возрасте тридцати лет. Он не оставил потомства. Поэтому решили, что одного из детей его двух младших братьев, Мидзухико или Цутихико, выберут в качестве наследника главной ветви. У Мидзухико был сын по имени Кикухико, а Цутихико только что женился и пока не имел детей.

Мидзухико шел вторым по старшинству, к тому же его сын Кикухико был единственным внуком главы семьи, так что его, несомненно, следовало принять в основную ветвь, но Комамори этого не сделал, отложив выбор на потом. Существует легенда, что Комамори схватил разъяренного быка за рога и одолел его, поэтому уже при жизни его величие обожествлялось, как квинтэссенция Сусаноо-но-Микото и Окунинуси-но-Микото[141], его боялись и почитали. Кикухико не смог оправдать надежд этого живого бога, в результате чего его постигла злая участь, и жители деревни перестали воспринимать его всерьез.

Год спустя у Цутихико родился первый сын, которого забрала к себе главная ветвь. Этим ребенком был Кадзэмори.

Поговаривали, что выбор наследником новорожденного Кадзэмори, чье положение было шатким, не имеет никакого отношения к его и Кикухико способностям. Поскольку они выходцы из обожествленной семьи, им следовало с самого начала воспитываться и получать образование обособленно от мира простых смертных, поэтому и выбрали новорожденного Кадзэмори, а Кикухико, уже воспитанного как ребенка побочной ветви, отвергли.

Однако есть еще один тайный домысел, который прижился среди жителей деревни: Комамори не любил Мидзухико. Точнее, он души не чаял в младшем сыне, Цутихико. Если бы Инамори умер до того, как Цутихико женился, Комамори без колебаний сделал бы его наследником, но, к сожалению, тот уже успел образовать побочную ветвь. Поэтому, говорят, Комамори ждал, пока у Цутихико родится ребенок, а затем усыновил его. В любом случае отсутствие наследника божественного дома главы семейства в течение месяца, а то и года могло создать серьезные проблемы. Поскольку глава семьи является опорой клана, если с ним что-то случится и при этом не будет наследника, семья лишится этой опоры, а люди – общности. Жители деревни пришли к выводу, что желание Комамори не иметь наследником никого, кроме ребенка Цутихико, чрезвычайно сильно, поскольку он специально ждал целый год, пока у младшего сына не родится первенец. Мидзухико был унижен.

Когда родился Кадзэмори, Цутихико и его жена, которые уже отделились от семьи, начали жить с сыном в главной фамильной резиденции. Люди решили, что они будут жить там, пока Кадзэмори не отнимут от груди. Однако через четыре года мать Кадзэмори умерла. По еще одной негласной легенде, она умерла не от болезни, а покончила жизнь самоубийством.

Все потому, что Кадзэмори не обладал качествами, необходимыми наследнику главной ветви, а был склонен к падучей болезни. Она может протекать по-разному, но Кадзэмори называли ее воплощением. Он впадал в это состояние, стоило ему увидеть незнакомого человека. Хуже качества для наследника и не придумаешь. Для главы клана, который обязан достойно представлять семью, неприемлемо терять самообладание. Говорили, что таково наказание богов, потому что Комамори нарушил порядок и выбрал Кадзэмори, но жители деревни, видя в Комамори бога, этого не признавали. Им было проще считать и безумного Кадзэмори богом, которого выбрал сам бог, чем принять то, что живого бога постигло наказание. Однако оно пало на мать мальчика. Таков печальный закон нашей семейной системы. Вот почему женщина покончила с собой. Жители деревни верили, что так она искупила свой грех, а недуг Кадзэмори – не мирское, а благородное заболевание, ведущее к просветлению или божественности.

Цутихико продолжал жить в особняке главной семьи. И пока он жил там, повторно женился. Избранницу звали Итодзи, и она стала матерью Мицуко и Фумихико.

Страдающего от болезни Кадзэмори изолировали от людей в фамильной резиденции, где за ним присматривали кормилица Ёсиэ и служанка Масано. Единственным человеком, которому разрешалось посещать его покои, стал его друг, третий сын настоятеля храма Бодай, Хидэнобу, того же возраста, что и Кадзэмори. Мицуко также не разрешалось заходить туда. Хидэнобу был скорее напуган, чем польщен тем, что его выбрали в качестве товарища для этого странного молодого божества. Поскольку Кадзэмори страдал неизлечимой болезнью и являлся молодым богом, Хидэнобу не позволяли иметь иных друзей, кроме него, и вообще говорить о нем. Его тоже словно изолировали. Так как храм Бодай граничил с садом семьи Таку, Хидэнобу заходил в дом через деревянные ворота сада и скрывался во внутренних покоях. На всем его облике, лишенном детской невинности, лежала глубокая тень печали, за которой, казалось, скрываются все его тайны.

Комамори, который сам выбрал Кадзэмори своим наследником, вероятно, терзался душевной болью. Он не испытывал ненависти к Кадзэмори из-за его болезни. Напротив, принял его страдания как свои собственные. И поэтому он начал общаться с людьми, надев черную тканевую маску. Потому что Кадзэмори приходилось надевать черную маску, чтобы не видеть лиц, когда ему приходилось общаться с людьми – в его маске отсутствовали прорези для глаз. Комамори не мог ходить вслепую, поэтому в его маске прорези были.

Впервые Мицуко увидела своего брата (который числился в реестре как двоюродный брат или дядя), когда ему исполнилось восемнадцать, а ей – двенадцать. В то время вся семья, включая дедушку, родителей, братьев и сестер, переехала в Токио. Потому что проживание в деревне не подходило для образования детей. Главе семьи необязательно всегда присутствовать на земле предков. Ему важно появляться там несколько раз в году для определенных древних церемоний.

Когда дедушка покидал деревню, он ехал верхом с маской на лице. Он выглядел как король демонов, отправляющийся в путешествие: внушительно и устрашающе. Кадзэмори, чья маска доходила до груди, ехал в паланкине. Окна задвинули, чтобы защитить его от вирусов, витающих в воздухе. Это был единственный раз, когда Мицуко видела его.

Токийская резиденция представляла собой новую постройку с садом на территории двадцати тысяч цубо[142], расположенной на скале над Коисикавой. Для Кадзэмори подготовили отдельный флигель. Он находился поодаль от главного дома, отгороженный стеной, и представлял собой отдельное жилище. Кормилица Ёсиэ и пожилая служанка Масано жили там же, как и в деревне, и прислуживали Кадзэмори. Мицуко с родителями занимали главный дом.

Примерно через месяц в Токио приехал единственный друг Кадзэмори, Хидэнобу. Он поступил в буддийскую школу. Он не жил в главном доме: ему выделили комнату во флигеле. Его редко видели в особняке. Хидэнобу, обремененный темными тайнами, считался удивительно способным, и наставник высоко ценил его, утверждая, что однажды он станет величайшим ученым всех времен.

С тех пор прошло шесть лет, Мицуко исполнилось восемнадцать. И именно фраза Кадзуэ, прозвучавшая как заклинание, впервые заставила Мицуко сполна ощутить мрачную и пугающую природу семьи Таку.

* * *

Кадзуэ приходилась Мидзухико дочерью. Она была самой младшей после старшего Кикухико и сестры, которая вышла замуж и уже принадлежала другой семье. Приходясь друг другу ровесницами, они с Мицуко учились в одном классе. Когда Кикухико не выбрали в качестве преемника, Мидзухико больше не хотел оставаться в деревне, где он родился, поэтому он переехал в Токио раньше главной семьи. Его резиденция также находилась в Коисикаве, но довольно далеко от особняка основной ветви.

Кикухико не любил учиться и знал только нагаута[143] и танцы, но ему недоставало упорства, чтобы посвятить себя им. К своим двадцати шести годам он так и не овладел никаким мастерством в совершенстве. Желания устраиваться на работу у него также не было, да и никто не брал его. Он просто лениво коротал свои дни походами в театры и публичные дома.

В деревне семью Таку знали хорошо, но в Токио об этой фамилии никто не слышал. К тому же, в отличие от главной ветви, побочная линия не обладала большим состоянием, и им ни в коем случае не следовало предаваться праздности, но Мидзухико, отец семейства, был наивным глупцом, который понятия не имел о реальном мире. Даже переехав в Токио, он считал, что Таку – самая привилегированная семья в стране. Поскольку никто не поверил в его знатное происхождение, он становился все более привередливым и хотел казаться благородным. Поэтому он не работал и не переживал о том, что Кикухико растет ленивым гулякой, так как считал, что дети из знатных семей могут делать все, что их душе угодно. Однако в глубине души больше всего на свете он хотел денег. Он мечтал сорвать куш. Потому что прекрасно понимал, что иначе останется без гроша.

Даже наличие средств не обещало безбедного существования, поэтому самое прискорбное то, что Кикухико не стал наследником главной семьи. Его удручало, что главная семья приняла его брата, который жил с ними в огромном особняке, и выражал свое негодование при каждом удобном случае. Недуг Кадзэмори – божественное наказание. Этот слух распространился давно, но теперь, когда вторая жена Цутихико родила сына, Кадзэмори заперли в тюрьме, хотя он больше не страдал безумием. Ходили слухи, что все это подстроили Цутихико и его жена, чтобы сделать ее ребенка наследником. Однако именно слухи и оказываются, в конце концов, истиной.

Мицуко была той, кто глубоко переживала это. Наверное, так выражалась та самая девичья интуиция. Пусть ей недоставало практических знаний о жизни, но она обладала чуткостью. Мицуко всякое приходило в голову.

Прошлым летом Мицуко впервые за долгое время вернулась домой. И впервые в жизни она смогла обойти каждый уголок особняка. Она чуть не закричала, увидев комнату брата. Мало того что коридор, ведущий в гостиную, представлял собой череду толстых дубовых дверей, защищавших от внешних ветров, но и сама комната Кадзэмори была тюрьмой с толстыми стенами и тяжелыми дубовыми решетчатыми дверями.

Мицуко невольно задрожала. Внутри тюрьмы, как и ожидалось, размещалась роскошная ниша токонома, а также полки и шкафы. Там лежали все игрушки, которыми Кадзэмори играл в детстве, а также книги, которые он изучал. Его учителями стали отец Хидэнобу – Эйсэн – и сам дедушка. Кроме этих двоих, других образованных людей в округе не было.

Все книги, которые Кадзэмори изучал с самого начала и до переезда в Токио, лежали стопками, и на них стояли пометки самого Кадзэмори. Когда он переехал в Токио, ему исполнилось восемнадцать лет, столько же, сколько Мицуко сейчас, но книги, которые он изучал в то время, оказались слишком сложными для Мицуко, а прекрасный почерк Кадзэмори поражал воображение. Несколько рукописей были обложены бумагой, подписанной самим Кадзэмори: стихи и рассказы его собственного сочинения. Красные чернильные отметки на них, казалось, принадлежали деду. Согласно датам, Кадзэмори создавал их с тринадцати лет до момента переезда в Токио. Мицуко не могла даже полностью прочитать работы от второго дня, но и в тех частях, которые она поняла, прослеживался гений автора.

«Разве это похоже на безумие!»

От этой мысли сердце Мицуко забилось чаще. Действительно, в падучей нет ничего предосудительного, за исключением припадков. Как и ожидалось от Кадзэмори, наследника главной ветви. Несмотря на тяжелый недуг, он одарен гениальностью, которая возвышает его над остальными. Но какой смысл держать гениального Кадзэмори в тюрьме, если с ним не случается припадков? Во внутренний сад никто не может заглянуть, да и в некоторые комнаты никто не заходит. Так почему же он должен оставаться взаперти?

– Для чего нужна эта тюрьма? – спросила Мицуко Эйсэна из храма Бодай.

Старый монах некоторое время молчал, скрывая свою тоску, но затем многозначительно ответил:

– Что ж. Это то, что сегодня называют лунатизмом. Он встает во время сна и вытворяет самые разные вещи. Именно эта странная болезнь и держит его в изоляции. Должно быть, такая же тюрьма есть и в его покоях в Токио. Дневной свет для него все равно что яд. Если яркие лучи попадают ему в глаза, то его сердце бьется быстрее, что плохо влияет на него, поэтому на внешнюю сторону решетки повесили черную занавеску. Днем становится темно, как ночью, и ему приходится впускать свет через маленькую щель, чтобы заниматься своими делами. Печальное зрелище.

Черную занавеску снаружи уже сняли, но Эйсэн, похоже, не знал об этом и решил рассказать Мицуко, потому что она обратила на это внимание.

Местный врач китайской медицины по имени Икава Рёхаку переехал с семьей Таку в Токио. Поскольку его родственники были личными лекарями семьи Таку на протяжении веков, он последовал за господами. Но теперь развивалась современная западная медицина и появилось много великих врачей и экспертов в Токио. Мицуко жалела Кадзэмори, которому до сих пор проверял пульс сельский врач. Фактически единственными людьми, у которых Рёхаку проверял пульс, оставались дедушка и Кадзэмори. И отца Мицуко, и ее саму, и Фумихико осматривали современные западные врачи. Мицуко как-то спросила об этом терапевта доктора Миту.

– Лунатизм – плохая болезнь?

– Как сказать… В последнее время набирает популярность гипноз, так что, как мне кажется, хождение в состоянии гипноза – не редкость.

– Такие люди делают что-то плохое?

– Все зависит от человека, но я думаю, что они делают то же, что и во время бодрствования.

– А это неизлечимая болезнь?

– Говорят, что большинство психических заболеваний неизлечимы. Попасть в больницу Футэн – оказаться в изоляции на всю жизнь.

Это не очень обнадежило Мицуко. В то время в Комацугаве была психиатрическая больница под названием Футэн, а также больница Сугамо. Футэн позже переименовали в психиатрическую больницу Комацугава, а затем в Камэйдо. Больницу Сугамо основали в 1879 году. Кафедру психиатрии Токийского медицинского университета открыли в 1886 году под руководством профессора Сакакибары, который вернулся из Германии.

Казалось, что не остается другого выбора, кроме как принять то, что Кадзэмори должен жить взаперти. Однако кое-чего Мицуко понять не могла. Вот почему пророческая фраза Кадзуэ поразила ее.

Вскоре после рождения Фумихико родители Мицуко сказали ей, что она не должна воспринимать его как младшего брата. Поскольку старший сын всегда наследовал семейные дела, а дочери выходили замуж и становились частью других семей, даже старшая сестра не должна относиться к старшему сыну как к младшему брату. Она также должна проявлять почтение и обращаться к нему не иначе, как «господин Фумихико». Воспитанная таким образом с самого детства, Мицуко привыкла называть младшего брата «господин Фумихико» и не считала это чем-то странным, но в глазах других это могло выглядеть нелепо. Однако, поступив в школу в Токио, она узнала, что довольно много семей придерживаются такого же обычая. Такое вот униженное положение у девочек.

Даже родители, Цутихико и Итодзи, называли своего сына господином Фумихико. В семье Мидзухико, одной из ветвей, старший сын Кикухико не имел высокого титула, поэтому неизвестно, как вела себя его сестра, но отец, Мидзухико, не называл его господином. Исходя из этого, можно сделать вывод, что в побочных ветвях семьи Таку эта традиция не укоренилась. То была «эпоха высоких воротников», когда стало модно подражать западному стилю во всех аспектах жизни. И Цутихико старался их придерживаться, но этому никак не соответствовало превознесение сына как господина Фумихико, на восточный лад. Мицуко привыкла к этому с детства и никогда не задумывалась, что это немного странно, но стоило услышать пророчество Кадзуэ, как именно это и пришло ей в голову первым делом.

С каждым днем Мицуко становилась печальнее. Потому что всякий раз, когда родители называли брата господином Фумихико, она невольно пугалась, и так продолжалось ежедневно. Более того, она так сильно смущалась, когда другие родители обращались так к своим детям, что краснела. А если она слышала, как Мидзухико обращается к сыну, Кикухико, просто по имени, она едва не падала в обморок. Настолько сильно все это беспокоило ее.

А что, если ее родители сговорились сделать Фумихико наследником семьи, обращаясь с гениальным Кадзэмори как с сумасшедшим и заперев его в четырех стенах?.. Нет, нет. Это маловероятно. Кадзэмори заперли еще до рождения Фумихико. Согласно деревенским слухам, его мать покончила с собой, потому что Кадзэмори оказался неизлечимо болен. К тому же пугающий дедушка потворствовал этому. Если бы это был сговор родителей, то он ни за что бы не согласился. Конечно, он не поместил бы Кадзэмори в тюрьму против своей воли.

Но собственные убеждения не успокаивали ее. Она не могла понять, что именно за этим кроется, но чувствовала, что здесь какая-то тайна или заговор. Бедный Кадзэмори! Мицуко с болью вспомнила его с маской на лице по пути в Токио шесть лет назад. Она видела его только в паланкине, когда они останавливались и покидали постоялые дворы, и кроме маски на нем было длинное облачение, похожее на черный плащ, и его поддерживали, когда он, шатаясь, проходил в двери. Несчастный человек! Неудивительно, что его пошатывало, ведь он всю жизнь провел в тюрьме с черными занавесями. Ее старший брат напоминал живой труп. Неужели человек без матери настолько несчастен? Пророчество Кадзуэ не выходило у нее из головы. Почему ей не становилось легче, даже когда она отрицала причастность родителей к какому-то заговору?

Постепенно Мицуко стала понимать, что ее подозрения верны.

* * *

Хоть они и жили в одном особняке, Мицуко нечасто видела Хидэнобу. В те редкие моменты, когда его приглашали на трапезу в главный дом, Хидэнобу всегда держал голову опущенной, и понять, что в данный момент он ест, можно было только по движению его челюстей и рук.

Хидэнобу с отличием закончил университет и продолжал углубленные занятия под руководством своего учителя, но он хотел отправиться в Киото, колыбель буддизма, и продолжить обучение. Поскольку он не являлся старшим сыном, от него не требовалось брать на себя управление храмом. Он хотел стать специалистом по буддизму и посвятить жизнь исследованиям, в частности, отправиться на Запад[144] изучать санскрит и пали, которые еще не исследованы в Японии, и разбирать оригинальные тексты. Однако, возможно, из-за того, что его желание не претворялось в жизнь, он становился все более и более мрачным, и совершенно невозможно было слушать то, что он говорит.

Однажды, когда Мицуко бродила по окрестностям дома, она увидела Хидэнобу безучастно сидящим под глицинией. Подойдя к нему, она заметила, что у него на коленях лежит книга – но закрытая. Поскольку в данный момент Хидэнобу не занимался, Мицуко захотелось поговорить с ним.

– Интересно, как проводит дни господин Кадзэмори? Ему, наверное, скучно.

В доме не принято было интересоваться жизнью Кадзэмори. Мицуко прекрасно понимала, что следует соблюдать осторожность, но не могла удержаться, так как Кадзэмори стал для нее главным предметом переживаний. Хидэнобу удивился ее вопросу, но, к изумлению Мицуко, ответил небрежно, как будто это вообще не имело значения:

– Он болен. Надежды на выздоровление нет. Совсем скоро он покинет нас.

Он так спокойно сообщил об этом, что Мицуко почувствовала себя нехорошо и даже не до конца осознала смысл его слов. Она ужаснулась. Как можно столь беспечно говорить о таких вещах? Он предрекает смерть Кадзэмори, но, что еще более жестоко, он, словно посланник из преисподней, лично объявил об этом факте.

Если бы Кадзэмори был серьезно болен, домашний врач Рёхаку непременно проводил бы все свое время во флигеле, а дед и служанки сновали бы туда-сюда, давая понять, что что-то произошло. Но ничего подобного не наблюдалось.

Однако эти слова, мрачные и равнодушные, предвещали тяжелую поступь неминуемой трагедии. Мицуко даже изменилась в лице.

– Что у него за болезнь?

– Этого я не знаю.

– Тогда почему же вы говорите, что он скоро умрет?

Хидэнобу отвернулся:

– Таков закон: все живое должно умереть, – горько пробормотал он.

Мицуко неожиданно разозлилась:

– Настоящий монах! Так ты видишь мир и считаешь себя выше других!

Хидэнобу недовольно встал.

– Жить – легко. Умирать – тяжело, – едва слышно, но довольно четко прошептал он.

Затем, даже не взглянув на Мицуко, ушел.

Мицуко следовало сохранить этот разговор в тайне. Однако ей выпало случайно встретиться с Рёхаку. Он был беззаботным, словно просветленный монах, и простым; его осмотр путем измерения пульса казался странным и ненадежным, но сам он отличался веселым и открытым нравом, умея успокоить даже самого угрюмого человека.

Убедившись, что рядом больше никого нет, Мицуко, конечно, заговорила с ним:

– Я слышала, что господин Кадзэмори болен. Все так серьезно?

– Господин Кадзэмори болен уже очень-очень давно.

Такой туманный ответ заставил Мицуко почувствовать, что ее дурачат, отчего она рассердилась:

– Я спрашиваю, потому что очень волнуюсь! И несправедливо с вашей стороны так отвечать! Хидэнобу сказал, что он скоро умрет!

На лице всегда спокойного Рёхаку промелькнула паника. Его усы нервно зашевелились:

– Хидэнобу! Когда он говорил такое? Безумец! Нет, нет. Не может быть. Он никогда бы не сказал подобного!

Стерпеть такое уверенное отрицание от этого простака Мицуко не могла. Не стоило все-таки начинать этот разговор. Пока она находится в особняке, слухи о Кадзэмори должны оставаться под запретом даже для этого глупца.

Однако стоило Мицуко заговорить, как она уже не в силах была скрывать отчаяние:

– Он только что сказал мне об этом под глицинией. Я не лгу.

Видя, как серьезно и взволнованно смотрит на него Мицуко, Рёхаку взял себя в руки:

– Понятно. Так какой болезнью, по его словам, страдает господин Кадзэмори, что вскоре должен умереть?

– Я не спросила.

– Не смотрите такими страшными глазами. Если прекрасная молодая госпожа будет так смотреть, то я обращусь в камень. Я не самый лучший наставник, но сомневаюсь, что и Хидэнобу лучше меня. Насколько мне известно, господин Кадзэмори не при смерти. Я слышал, что чем круглее лицо монаха, тем менее мягкое у него сердце, но с каких пор он стал врачом? Монах из горного храма словно врач решает, кому жить, а кому умереть. Жадный монах! Хочет умертвить всех живых пациентов и присвоить их себе. И что еще он сказал?

– «Таков закон: все живое должно умереть» – он отвернулся и сказал это.

– Негодяй! Даже если ошибся, то всегда оправдается каким-нибудь словечком. Хороший ход. Даже завидую этому его оружию.

Рёхаку громко рассмеялся. С таким глупцом разговаривать бессмысленно. Однако Мицуко беспокоило то, что пробормотал Хидэнобу перед уходом. Как и фраза, которую бросила Кадзуэ, его слова были наполнены каким-то жутким пророческим смыслом.

Мицуко ждала, пока Рёхаку перестанет хохотать.

– Что смешного? Хидэнобу еще добавил что-то вроде: «Жить – легко. Умирать – тяжело».

Глаза Рёхаку округлились. Он на мгновение онемел. Но затем снова рассмеялся:

– Хидэнобу, должно быть, действительно сошел с ума. В китайских врачебных книгах его болезнь называется меланхолическим расстройством. В противоположность ей существует маниакальность, к которой склонен я.

Он криво улыбнулся. На том их разговор и закончился.

Однако в ту ночь Мицуко внезапно вызвали в покои дедушки. Уже одного присутствия этого человека, сидящего в маске напротив нее в комнате, где горела лишь пара свечей, хватало, чтобы начать нервничать. Но ее спросили лишь о том, что сказал ей Хидэнобу. Дедушка явно не собирался ругать ее, но допускать фамильярностей тоже не стремился. Нечего и говорить, что тело и разум Мицуко оцепенели, а излишняя эмоциональность и вовсе пропала. Она рассказала ему все как есть. Но из-за того, что он был в маске, Мицуко понятия не имела, как он отреагировал.

– Старайся больше не задавать вопросов о Кадзэмори, – предупредил дедушка, выслушав ее. Но стоило ей подумать, что на этом разговор закончится, как он продолжил: – Однако, должно быть, есть причина, из-за которой тебе стало интересно разузнать о нем. Расскажи мне, почему ты захотела узнать, как он живет.

Мицуко не осмелилась взглянуть в сияющие глаза за маской, но она чувствовала, что страшнее и могущественнее этого человека не существует. И Мицуко не могла спрятаться от него.

– Я слышала, что господин Кадзэмори не болен, но с ним обращаются как с сумасшедшим и держат взаперти.

– Кто?.. Кто сказал такую глупость?

– Госпожа Кадзуэ.

– Глупая девчонка. Кто и почему научил ее такому?

– Я не спросила. Она просто сказала: «Горе тому ребенку, у которого нет матери. Счастливо то дитя, у которого она есть».

– Что?

Восьмидесятитрехлетний старик был огромным как скала. И эта скала внезапно затряслась от раскатистого звонкого смеха.

– «Горе тому ребенку, у которого нет матери. Счастливо то дитя, у которого она есть», – громко повторил старик и снова рассмеялся. – А у нее, ни много ни мало, душа поэта. Но она глупа. Отныне ты не должна заблуждаться из-за слов жалких людишек. Однако нельзя было так долго скрывать это от тебя, сестры Фумихико. Я все объясню, потому слушай внимательно. Немыслимо, чтобы сумасшедший наследовал дела семьи. С момента рождения Фумихико решили, что он станет наследником вместо Кадзэмори. У меня хранится официальное завещание. Однако еще не настало время объявлять его наследником. Впредь помни об этом.

С этими словами дед отпустил изрядно напуганную Мицуко.

Казалось, слова дедушки должны были прояснить все тайны, но сомнения Мицуко все равно не развеялись. Девичья интуиция – дело тонкое. Искренний смех деда, такой громкий, что мог сотрясать горы, успокоил все ее волнения относительно поэтического предсказания Кадзуэ. Но на их месте возникло другое беспокойство, связанное со словами Хидэнобу. Когда она озвучила ее Рёхаку, у него округлились глаза и пропал дар речи. Мицуко пришла в замешательство. Слова Кадзуэ, может, и основаны на простых слухах. Но Хидэнобу не простой человек. Он единственный друг Кадзэмори с самого рождения. Он знает все его секреты. В его словах не может быть выдумки. Почему Рёхаку настолько удивился? Ведь во фразе Хидэнобу нет ничего особенного.

«Жить – легко. Умирать – тяжело».

* * *

И вот, в день рождения Кадзэмори, случилось происшествие. Праздновали узким семейным кругом. Мидзухико, Кикухико и Кадзуэ, проживающих в Токио, само собой разумеется, пригласили как ближайших родственников по одной из ветвей семьи – они были единственными гостями.

Дедушка, который никогда не снимал маску, – не сидел за общим столом, как предписывала традиция, но остальные члены семьи и без того оживленно беседовали. Даже Хидэнобу раскраснелся, выпив чашу-другую, что совсем не было ему свойственно. Еда и выпивка подавались также слугам за отдельным столом, отчего стало более шумно.

В конце трапезы Кикухико, красный как осьминог, обратился к собравшимся:

– Недавно я освоил технику вызова кокурисамы[145] и хотел бы научить ей вас. А поскольку ты, Хидэнобу, очень образован, я бы хотел услышать твое понимание об этой магии. Давайте вызовем разок кокурисаму в другой комнате?

Кикухико заставил Хидэнобу присоединиться к нему, а Кадзуэ, Мицуко и Фумихико последовали за ними, и все пятеро начали призывать кокурисаму в одной из комнат. Братья Мидзухико и Цутихико, искусные игроки в го, также удалились в одну из комнат сыграть партию.

Кокурисама – всем известная игра, поэтому читатель наверняка слышал о ней. Если вы сядете, скрестив ноги, или неподвижно встанете, сложив ладони в молитве, и направите всю силу в руки, то почувствуете, как поднимаетесь и опускаетесь. Даже если вы не обладаете сверхъестественными способностями, то сосредоточение силы в одной точке само по себе позволит телу совершать такие движения. Кокурисама – наглядный тому пример. Если вы спокойно держите кисть и направляете в нее силу, она будет двигаться. Сейчас этим никого не удивишь, но раньше это казалось необычным.

Кикухико обожал подобные фокусы. Не только кокурисама, но и медитация, неподвижное стояние со сложенными в молитве руками и поиск равновесия долгое время использовались горными отшельниками для единения тела и разума и демонстрации духовной силы, поэтому Кикухико подался в Иссинкё: секту, очень популярную в то время. Говорят, что, совершенствуясь, человек сможет концентрировать духовные волны в кончиках пальцев, как это делает великий господин Хикари. И так было с древних времен.

Сперва Кикухико встал прямо, сложив ладони в молитвенном жесте, подпрыгнул, выскочив из комнаты в сад, а затем так же заскочил обратно. Удивив всех этими действиями, он сказал:

– Что ж, теперь приступим к кокурисаме. Мой не проявляется через письмо кистью. Кисть движется сама по себе, выражая божественную волю.

Он подготовил все необходимое и положил на стол.

– Теперь что касается божественной воли: мы не должны ни на мгновение сомневаться в его присутствии. Божество совершенно точно существует. И оно появится. Поэтому не смейтесь и не веселитесь. Давайте сначала подумаем: о чем мы его спросим?

Так как никто не ответил, Кикухико кивнул:

– Это не тот кокурисама, с которым веселятся женщины и дети, а настоящий, поэтому нельзя задавать ему глупых вопросов или призывать несколько раз. Давайте зададим один важный вопрос. К счастью, среди нас есть свидетель, господин Хидэнобу, который может подтвердить, верно ли откровение божества. Так как сегодня день рождения господина Кадзэмори, лучше всего спросить божество о нем. Даже в такой день он не удостоил нас своим присутствием, поэтому мне интересно, чем же он занят. И чем таким он болеет. Давайте спросим об этом. Ну, приступим.

Дети взволнованно переглянулись, но промолчали. Волнение сразу переросло в явное любопытство. Только слегка пьяный и раскрасневшийся Хидэнобу выглядел не взволнованным, а скорее скучающим. Конечно, для него, который все эти годы наблюдал за Кадзэмори, не произошло ничего необычного. Он разочарованно покачал головой:

– Ерунда какая-то. Откуда кокурисаме знать, чем занят господин Кадзэмори? Почему бы тебе не спросить о своей будущей жене?

– Вот это да! Я-то думал, что наш монах знать не знает, а он, оказывается, знаком с обычным кокурисамой. Но мой – особенный, так что просто смотри.

Всем пятерым Кикухико приказал сесть вокруг стола, выпрямиться, и сам по очереди подходил к каждому, чтобы поправить его позу. Затем он попросил всех слегка прикоснуться пальцами к столу и также занял свое место. Скомандовал всем перевести дух.

Наконец он начал призывать кокурисаму, как того требовали правила. Он звал его несколько раз. Его голос становился громче. Все сразу ощутили демоническую ауру. Было уже не смешно. Призывы зазвучали настолько неистово, что казалось, будто волосы Кикухико встали дыбом. Непонятно как, стол начал двигаться. Он то грохотал, то останавливался, то внезапно сильно трясся. Затем успокаивался. Потом снова начинал ходить ходуном, но постепенно замедлялся, и в конце концов застыл. И снова грохот. Пока Кикухико призывал кокурисаму, его голос охрип, а под конец стал напоминать рыдания. Все его тело скручивало судорогой. Ужас происходящего вызвал у всех мурашки, и казалось, что каждый испытывает ту же острую боль. Стол перестал трястись, стоило Кикухико крикнуть в агонии и рухнуть на него. Его тело билось в конвульсиях, как будто душа тихо покидала его. После этого он спокойно поднялся. Растерянный и словно пьяный, он сделался абсолютно бледным. Облегченно вздохнув, улыбнулся всем:

– Сегодня так больно, будто кокурисама намеревался вырвать мне все внутренности. Обычно все не так, но, кажется, сегодня кокурисама зол, потому что задание слишком сложное. В процессе я уже не в силах был терпеть, и много раз хотел, чтобы он прекратил. Интересно, каково пророчество кокурисамы?

Кикухико разобрал свои инструменты и кисть. На бумаге было что-то написано. Он взял ее и попытался расшифровать слова, но результат так его поразил, что он весь напрягся и замешкался.

– Странно. Почему получилось такое? Не понимаю. Но это правда странно.

Показав остальным, он дрожащим голосом произнес:

– Как ни крути, а написано именно это. «Сегодня умрет».

Словно громом пораженные, все уставились на верхний край свитка. Там был изображен причудливый узор, но если попытаться прочесть его, то словно хираганой вырисовывалось: «Сегодня умрет».

– Как странно. Что бы это могло значить? – спросил Кикухико, уставившись на Хидэнобу. Тот тоже разглядывал слова на свитке, но потом отвернулся и со скучающим видом произнес:

– Что? Он не умрет сегодня. Твой кокурисама ошибся.

Кикухико недоверчиво взглянул на Хидэнобу, но, похоже, уже пришел в себя:

– Ах, я устал! Кажется, я израсходовал все силы. Пойду немного отдохну, где не так шумно. Слышу, как кровь бегает по моим венам.

Он неуверенно поднялся и, пошатываясь, удалился в другую комнату. Хидэнобу, собрав разбросанные для вызова кокурисамы принадлежности, сказал:

– Если бы я мог использовать такие инструменты, чтобы общаться с богами и слышать их пророчества, то мне бы не пришлось учиться. Если взять кисть, поставить ее другим концом на свиток и потрясти ею, то, несомненно, появится что-то похожее на письмо.

Кадзуэ возразила ему:

– Мне так не кажется. Стол точно двигался сам по себе.

Хидэнобу не ответил, всем своим видом говоря: «Что за чушь?» Однако той, кто с неприкрытой озадаченностью согласилась с Кадзуэ, была Мицуко.

– Я думаю, госпожа Кадзуэ права. Мои руки тряслись одновременно со столом, и мне казалось, что стол трясется, как и мои руки. Он то останавливался, то снова двигался прямо в такт моим рукам. Я точно чувствовала, что неведомая сила двигала и останавливала и руки, и стол.

Тут и глаза Фумихико загорелись любопытством:

– И у меня то же самое. Мне показалось, что кто-то двигал моими руками.

Хидэнобу закатил глаза. Но вскоре его лицо помрачнело. Он выглядел озадаченным. Молча поднявшись, он, как всегда, мрачно пробормотал:

– В любом случае, он глубоко ошибается в том, что сегодня ночью господин Кадзэмори умрет. Этого просто не может быть.

Он ушел.

Прошло много времени, прежде чем Хидэнобу вернулся в комнату. Наверное, двадцать-тридцать минут, а может быть и больше. Непривычно, что Хидэнобу, никогда не появлявшийся в главном особняке без особого приглашения, вернулся к детям, с которыми у него никогда не находилось общих тем для разговора.

– Где вы были? – спросила Кадзуэ, но Хидэнобу все с тем же скучающим выражением лица отвернулся:

– Нигде. Мне стало нехорошо, поэтому я пошел в уборную, чтобы облегчиться. Думаю, это из-за алкоголя, который я не умею пить.

– Всего-то? А я думала, вы пошли проверить, как дела у господина Кадзэмори.

– А нужно было? Из-за какого-то кокурисамы…

В глазах Хидэнобу возник странный огонек.

– Никто не умрет!

Он говорил почему-то осипшим голосом, словно ему тяжело дышать. Девушки переглянулись, но промолчали.

Хидэнобу лениво уронил голову на руки. Он выглядел уставшим. Хоть и вечно мрачный, монах всегда вел себя прилично, и настолько вальяжная поза была ему вовсе не свойственна.

Девушки с подозрением смотрели на Хидэнобу, но он, словно не замечая ничего особенного, бросил на них отсутствующий взгляд:

– У меня голова кружится из-за выпивки.

Они понимающе кивнули.

– Вам следует пойти в свою комнату и отдохнуть. Ах да! Куда делся господин Кикухико?

– Наверное, завалился спать. Брат иногда странно себя ведет. Будто одержимый.

Хидэнобу не двигался, продолжая поддерживать рукой подбородок. Девушкам и Фумихико стало неловко. И только они собрались потихоньку встать, как раздался истошный вопль, потом еще, громче и громче. Вопли доносились издалека, поэтому расслышать, что именно кричат, не удавалось. Но затем кто-то совсем близко завопил: «Пожар! Пожар!» А дальше все было как в тумане.

Девушки выбежали в сад и застыли в ужасе перед флигелем. Он горел.

Оттуда доносился пронзительный, как у зверя, вой, молящий о помощи. А затем он стих. Вероятно, это был конец Кадзэмори. Люди суетились вокруг, не зная, как потушить огонь. Внезапно он распространился по всему флигелю. На мгновение стало светло, как днем, и здание озарилось, так что его наконец удалось разглядеть. И тогда все увидели в пламени того, кого не ожидали.

Это был не кто иной, как сам Комамори, восьмидесятитрехлетний глава семьи Таку. Огромный, как скала, и без маски, он неподвижно стоял в пламени. Словно окаменевший.

Комамори не должен был там находиться. Силуэт напоминал его, но вдруг на самом деле это Кадзэмори? Он его родной внук и носит ту же маску, так что они вполне могли оказаться похожими. Но так как Кадзэмори никогда никто не видел, люди терялись в догадках.

– Господин! Скорее! Бегите!

Все узнали в этом неистовом крике голос служанки Кадзэмори: Масано. Она хорошо знала его и называла господином. Это точно не внук главы, который жил во флигеле, а сам Комамори. Но почему он там оказался? И почему не пытался убежать?

Огонь вспыхнул снова и поглотил все. Безмолвную тень Комамори скрыло пламя.

Только после того, как флигель сгорел дотла, пламя улеглось. Пожарные опоздали, огонь потух сам по себе, поэтому обгоревшие трупы нашли уже почти обугленными до костей. Их было два: один на месте неподвижно стоявшего Комамори, а другой – в тюрьме Кадзэмори. Там, где и ожидалось.

Если бы все так и закончилось, вопросов бы не возникло. Но было кое-что странное. Пропал Кикухико.

Прошло три дня, потом еще десять, а он так и не объявился. Кадзуэ первая начала что-то подозревать. И под ее подозрение попал Хидэнобу. Потому что он очень странно себя вел незадолго до пожара.

Вероятно, Комамори и Кадзэмори сгорели заживо во флигеле. Однако наверняка произошло что-то еще. Скорее всего, Хидэнобу убил Кикухико. Хидэнобу далеко не сильный человек, но в ту ночь Кикухико был измотан. Настолько, что с ним справился бы даже ребенок.

Нет, тут все обстояло гораздо серьезнее. Несомненно, именно Хидэнобу тот, кто убил Кикухико и поджег флигель. Его странное поведение перед пожаром прямое тому доказательство.

Выслушав Кадзуэ, Мидзухико обвинил Хидэнобу в убийстве Кикухико. Это случилось через десять дней после пожара и похорон Комамори и Кадзэмори в родной земле.

Но действительно ли Кикухико убили? Это оставалось загадкой. Нельзя выдвигать обвинения, когда совершенно неясно, произошло ли преступление вообще. Потому расследование поручили Синдзюро, и он принялся за раскрытие этого загадочного дела.

* * *

Основная часть семьи перебралась к предгорью Яцугатакэ. Мицуко и Фумихико, которым нужно было ходить в школу, похоже, не собирались возвращаться в Токио, пока не закончится траур. Прислугу, которая осталась в Токио, привезли из родной деревни, но никто из них никогда не ступал на территорию флигеля, поэтому многого узнать от них не удалось. В любом случае, все, что Синдзюро смог узнать от Мидзухико, Кадзуэ и слуг, оставшихся в особняке, – так только общую информацию о довольно туманной проблеме наследования семьи Таку и болезни Кадзэмори.

Синдзюро разложил все по полочкам и пришел к выводу, что слух о том, что родная мать Кадзэмори покончила с собой – самая важная деталь.

С легкой грустью Синдзюро рассказал об этом Хананое и Тораноскэ, которые, казалось, были полны решимости следовать за ним до самых гор Яцугатакэ.

– В деревне у подножия гор Яцугатакэ семья Таку – все равно что боги. Думаете, сможем выведать у суеверных жителей божественные тайны? Все будут немы, как ракушки. Все еще хотите туда поехать?

– Ха-ха-ха! Есть один народный метод, чтобы заставить говорить и ракушку!

Хананоя погладил подбородок, а Тораноскэ лениво поправил оби.

– Осмотрительность – то же искусство владения мечом. Тонкую человеческую душу тоже можно сравнить с этим навыком. В молодости этого не понимаешь.

Он восторженно рассмеялся. В итоге они прибыли к предгорью Яцугатакэ.

Местные жители молчали, как устрицы, но неожиданно нашлись более общительные люди: члены семьи Таку. Смерть Комамори освободила их от того жуткого гнета, под которым они все находились, и, так как они не были виновны, то не боялись говорить то, о чем узнали. Особенно это касалось Мицуко.

Она постаралась не распространяться о подозрительном поведении Хидэнобу непосредственно перед пожаром. Потому что подумала, что только это и является целью расследования Синдзюро и его напарников. А она считала, что это и есть главная тайна возникновения пожара. Вместо этого она решила рассказать все, что вообще знала о Хидэнобу.

Синдзюро чрезвычайно заинтересовал разговор Хидэнобу и Мицуко под глицинией. А также то, что у Рёхаку эта беседа вызвала глубочайшее удивление, вернее, не вся она, а одна фраза: «Жить – легко. Умирать – тяжело».

Эти слова звучали загадочно. Их можно было понять по-разному, но, кажется, ни один из вариантов не подходил к случившемуся.

Неудивительно, что Мицуко вызвали к Комамори и пожурили: Рёхаку донес на нее. А причина, по которой Рёхаку, глупый, как просветленный монах, все выложил, заключалась в том, что за всем этим скрывалось нечто более серьезное.

И Комамори ясно дал понять Мицуко, что наследником станет Фумихико, а не Кадзэмори. Но что сподвигло его на это?

«У меня хранится официальное завещание. Однако еще не настало время объявлять его наследником», – сказал он.

Но почему «не время»?

«Печально, когда у дитя нет матери. Счастливо то дитя, у которого мать есть», – говорила Кадзуэ.

В ответ на ее слова Комамори рассмеялся, назвал Кадзуэ дурочкой с душой романтика. Это тоже что-то значит.

Синдзюро казалось, что во всем этом и в подозрительной уверенности Хидэнобу относительно ошибки кокурисамы Кикухико, есть зерно истины.

Хидэнобу уверил Кикухико, что сегодня не тот день, когда умрет Кадзэмори, а Комамори сказал Мицуко: «Сейчас не время объявлять, что Фумихико станет наследником». Хотя говорили они о разном, почему все сводится к тому, что сейчас не время? Суть явно в этом самом времени. Похоже, оно и есть причина произошедшего. К тому же не стоит забывать о загадочной фразе Хидэнобу «Жить – легко. Умирать – тяжело».

Хотя кажется, что и Комамори, и Кадзэмори умерли слишком просто. Именно в тот день, когда Хидэнобу заявил, что день не тот. Все еще помнили его слова. Что же это за «время» такое…

Если вспомнить подозрения Кадзуэ, то напрашивается удивительный вывод. Хидэнобу уверенно заявил: «Сегодня не тот день», но вернулся спустя несколько минут, ведя себя подозрительно и явно сбитый с толку. И, несомненно, причиной его смущения стало то, что внезапно «не тот» день стал «тем самым» днем. Действительно: то, что не должно было оказаться «тем днем» для Хидэнобу, стало им. Оставалась еще одна важная вещь, связанная со временем. Под глицинией Хидэнобу уверенно сказал Мицуко, что Кадзэмори серьезно болен и скоро умрет. Еще одна сложная загадка, которую не так просто разгадать.

Синдзюро обратился к Мицуко:

– Не могли бы вы вспомнить, когда в последний раз видели господина Кадзэмори?

Мицуко на мгновение задумалась, а затем призналась:

– Ничего не могу сказать. Я видела его только мельком, когда он покидал этот дом или гостиницу и выходил из паланкина.

– Вы слышали его голос? Хотя бы смех или стенания?

– Нет. Не помню, чтобы когда-либо слышала его голос.

Сказав это, Мицуко изменилась в лице и воскликнула:

– Да, я слышала его голос лишь раз! Такой жуткий и отчаянный крик посреди пожара!

Синдзюро разговаривал ласково, словно выражая сочувствие. Помрачнев, он спросил:

– А что за голос? Вы когда-нибудь слышали подобное?

– Нет, никогда. Страшный крик. Как подумаю, так сразу цепенею от ужаса.

– Господин Кадзэмори обладал таким же телосложением, что и господин Комамори?

– Совсем нет. Он носил что-то вроде длинного плаща, так что точно не знаю, но думаю, он был худощав.

– Ранее вы сообщили, что господин Кадзэмори – гений. Почему вы так решили?

– Потому что я видела стихи и прозу, которые он создал с тринадцати до восемнадцати лет. Их трудно понять, и мне сложно оценить их по достоинству, но мне так показалось. В шкафу должно было что-нибудь остаться.

Мицуко покраснела, словно стесняясь своего невежества. Узнав от нее все что возможно, Синдзюро направился на место бывшего заточения Кадзэмори. Там и нашлись рукописи.

– Я хотел бы получше изучить гениальность господина Кадзэмори, поэтому могу ли я одолжить их на некоторое время? Они будут в целости и сохранности.

– Конечно.

Получив разрешение, он аккуратно завернул их в фуросики[146] и внимательно осмотрел камеру, где жил больной гений. Построенная двадцать с лишним лет назад, она уже обветшала. Но не было никаких следов повреждения, например, ногтями. Казалось, здесь находился слабый человек, который едва мог двигаться.

Он также выслушал Цутихико и Фумихико, но в их словах не было ничего особенного, в отличие от рассказа Мицуко.

Наконец, он встретился с Хидэнобу. Поскольку оставалось неясным, жив ли Кикухико и имело ли место преступление, Синдзюро не задавал ему много вопросов.

– Вы собираетесь продолжить свои исследования?

Услышав вопрос Синдзюро, Хидэнобу помрачнел и ответил:

– Хотел бы. Велись разговоры о том, что я отправлюсь учиться на Запад, но в связи со смертью господина не знаю, сбудется ли мое желание.

– Простите за странный вопрос, но я слышал, что вы сказали госпоже Мицуко под глицинией, что жить легко, а умирать тяжело. Как это понимать?

– Это…

Он колебался несколько секунд, но все же ответил:

– Это всего лишь небольшое умозаключение со стороны религиозного человека.

– Понятно. Я так и думал. Затем, после призыва кокурисамы, вы, кажется, заявили, что нынче не тот день, когда умрет господин Кадзэмори. А это что значит?

– Просто я в этом не сомневался.

– Понятно. Может, это связано с тем, что вы сказали под глицинией? Что господин Кадзэмори скоро умрет?

Тут Хидэнобу стал чернее тучи. Он беспомощно пробормотал:

– Это было смятение души. Смятение души. Смятение души. Не стоило…

Он выглядел удрученным, словно попался в ловушку. Однако Синдзюро больше ничего не спрашивал. Лишь с сожалением смотрел на понурого Хидэнобу.

Завершив расследование у гор Яцугатакэ, Синдзюро решил пока вернуться в Токио. Там он первым делом помчался в усадьбу семьи Таку и в академию, где учился Хидэнобу, чтобы посмотреть на его почерк и сравнить с рукописью, которую он привез. Он и взял ее исключительно для этого, а вовсе не с целью оценить гениальность Кадзэмори.

– Что думаете? Не кажется ли вам, что эти два почерка очень похожи? Один принадлежит человеку, которому двадцать лет, а другой – восемнадцатилетнему, но они как будто одинаковые. Может ли это быть рука одного и того же человека?

Он показал рукописи Хананое и Тораноскэ, и они согласились, что почерки похожи настолько, что вполне могут принадлежать одному человеку.

Синдзюро мрачно пробормотал:

– Тогда зачем Таку Комамори носил маску? У него и правда был божественный разум. Он, наверное, второй человек после учителя Кайсю, познаний которого хватало для того, чтобы решать проблемы государства.

Опешив, Тораноскэ спросил:

– То есть вы знаете, кто преступник?

– Ну, похоже, у меня сложилось общее понимание этого случая. Осталось только уточнить кое-что у специалиста по эпилепсии и лунатизму. На сегодня это все. Жду вас завтра у себя около полудня. Тогда и узнаете, кто преступник.

Синдзюро попрощался и ушел.

* * *

Тораноскэ поклонился Кайсю. Выслушав его, учитель расслабился и, орудуя перочинным ножом, принялся выдавливать застарелую кровь. Казалось, это доставляет ему удовольствие. Затем он тихо заговорил:

– Понятно, что виноват сам Комамори, который покончил с собой, сгорев заживо. Больше никто. Эпилепсию придумали для того, чтоб всех одурачить. Кадзэмори страдал проказой. Должно быть, Комамори выдумал эпилепсию и надел на внука маску, чтобы скрыть болезнь, которая появилась у него с самого рождения. Поскольку у маски нет глаз, возможно, он родился слепым. Зная об этом, Комамори все равно выбрал его наследником, что, возможно, связано с состраданием к хронической болезни Кадзэмори. Получается, это акт великодушия, достойный волевого и мужественного человека. Однако он слишком поддался эмоциям. Тот, кто знает толк в человеческой душе, с самого начала догадался бы, что что-то не так. Также прискорбно, что его мать покончила с собой из-за неизлечимой болезни. Если тайна раскроется, то истина окажется не самой приятной. Если бы он страдал эпилептическими припадками, то неизбежно повредил бы стены и пол своей тюрьмы, но слабый, страдающий неизлечимой болезнью человек, такого сделать явно не смог. Печально, что Хидэнобу писал стихи и прозу вместо Кадзэмори, чтобы выставить его гением. Комамори оставил завещание, в котором обозначил наследником Фумихико, и ждал момента, чтобы умереть вместе с Кадзэмори. Видно, как сильно он жалел Кадзэмори, потому что тоже носил маску. Хидэнобу был единственным, кто знал все секреты. Вероятно, он также знал, что Комамори подожжет флигель и сгорит с Кадзэмори заживо. Хидэнобу думал, что это случится позже, но, похоже, кокурисама Кикухико оказался прав. Такие совпадения частенько случаются. Нередко бывает, что случайные предсказания сводят людей с ума. Когда Хидэнобу вернулся во флигель, он, скорее всего, увидел, как Комамори поджигает его. Испугавшись, он вернулся в гостиную. Тут неудивительно, что Кикухико пропал. Наверняка предсказание так потрясло его, что на этой почве у него развилась так называемая ретроградная амнезия. Частое явление. В старые времена это называли «унесенный призраками». Думаю, он внезапно объявится совсем скоро.

Кайсю снова принялся за кровопускание. Поразительно, что он вообще знал о ретроградной амнезии. Непобедимый! Ничего удивительного, что Тораноскэ не нашелся, что сказать, и что жители деревни у гор Яцугатакэ так чтили Комамори.

* * *

Когда Тораноскэ прибежал обратно к Синдзюро, Хананоя уже был там. Тораноскэ от нетерпения даже не поздоровался:

– Виновник – Комамори. Он сам предал себя огню. А Кадзэмори страдал проказой, из-за чего его несчастная мать покончила с собой. Чем ближе мы к разгадке тайны, тем сильнее начинаешь жалеть их. Кикухико пропал из-за ретроградной амнезии. Обычное явление. Он может вернуться в любую минуту, ха-ха-ха.

Синдзюро кивнул с улыбкой:

– Именно. Комамори поджег флигель и покончил с собой. Но второй человек, который сгорел, – не Кадзэмори. Это был Кикухико.

– Глупости. Тогда куда делся Кадзэмори? Не мог же он исчезнуть из-за ретроградной амнезии.

– Начнем с того, что Кадзэмори вообще никогда не было. Оставлять семью без наследника нельзя, и если бы ожидание тянулось слишком долго, то жители деревни могли решить, что наследником станет Кикухико. Поэтому, когда мать Хидэнобу забеременела, мать Кадзэмори притворилась, что тоже беременна. Вероятно, с самого начала приняли решение, что, когда родится настоящий наследник, они пойдут на крайние меры, чтобы устранить мнимого Кадзэмори. Еще с момента вымышленной беременности решили, что он будет в маске и якобы страдать эпилепсией. Однако мать, которая родила так называемого Кадзэмори, была бесплодна. Со временем, когда действительно беременная женщина родила, мать Кадзэмори покончила с собой ради той, которая должна была родить реального наследника. Но, когда он наконец появился, как избавиться от выдуманного Кадзэмори? Вот в чем заключался смысл странной фразы Хидэнобу «жить – легко, умирать – тяжело». Кому-то требовалось стать подставным трупом.

В этот самый момент в дом Синдзюро вбежал посланник. Синдзюро вышел поприветствовать его и, поговорив с ним, вернулся с письмом.

– Из деревни при горах Яцугатакэ прибыл человек с завещанием от Хидэнобу. Он покончил с собой, оставив послание для меня. Признание расскажет больше, чем я.

Синдзюро показал им повинную. В ней говорилось следующее:

«Господин Юки Синдзюро!

Хоть я и не тот, кто совершил это преступление, мне кажется, что такова моя судьба с рождения, поэтому я решил рассказать вам все и покончить с собой.

Человек по имени Таку Кадзэмори на самом деле никогда не существовал. Кадзэмори, время от времени появлявшийся перед всеми в маске, – это я. Это был обман, который господин кропотливо придумал, чтобы быстро определиться с преемником, но спустя четыре года, когда никто не родился, мать вымышленного преемника, Кадзэмори, решила покончить с собой для того, чтобы нашли ту, которая подарит наследника. Болезнь Кадзэмори, маска, тюрьма и я, его единственный друг, – часть плана, разработанного господином, доктором Рёхаку и моим отцом. Как вы знаете, план оказался успешным и никто не подозревал об этом по сей день.

Возможно, в меня вселился злой дух, когда я предсказал госпоже Мицуко под глицинией, что господин Кадзэмори скоро умрет. Я забыл о том, что мне уготовано, и глупо поддался мирскому разуму. Прежде чем осознать это, я возгордился своим талантом. Воодушевленный словами господина, что он позволит мне учиться на Западе, я обязался лучше прежнего выполнять предписанные мне обязанности, но желание учиться искусило меня отказаться от них. И, чтобы учиться за границей, мне требовалось выполнить свой долг и устранить господина Кадзэмори. А как его устранить? Мне предстояло сжечь кого-то вместо него и оставить скелет. Флигель построили с этой целью. Но как и кого я мог сжечь? По плану я должен был выкопать могилу и сжечь тело в ней. Но сам я бы такого не сделал. Поглощенный желанием учиться за границей, я невольно раскрыл свою душевную тревогу под глицинией. Мое намерение быстро устранить господина Кадзэмори стало пророчеством моей скорой смерти, и моя тоска от невозможности осуществить это проявилась в словах: „Жить – легко, умирать – тяжело“. Я не думал о собственной жизни или смерти, а скорее о жизни и смерти вымышленного человека по имени Кадзэмори.

Вполне естественно, что я отверг предсказание кокурисамы и с уверенностью отрицал его правдивость, так как мне самому предстояло убить господина Кадзэмори. С тяжелым сердцем я вернулся во флигель. Там я внезапно обнаружил, как кто-то пытается проникнуть внутрь. Конечно, это был Кикухико. Я громко спросил: кто это, но, когда услышал его, пьяного и настаивающего на встрече с загадочным господином Кадзэмори, да еще заявляющего, что тот не сумасшедший, у меня помутнел рассудок. Я вспомнил пророчество. Я обманул его, сказав, что позволю встретиться с господином Кадзэмори, как он того желает, затащил его в темную комнату и запер. Я сделал то, что предначертано, но у меня не хватило смелости совершить поджог. В замешательстве я побежал к господину и сообщил, что запер Кикухико в тюрьме. Возможно, господин сразу понял мысли, которые я скрывал от него. Господин сказал, что все в порядке, и встал без малейшего колебания. Он спешно направился во флигель и немедля развел огонь. Он наказал мне вернуться в дом и никому об этом не рассказывать, после чего закрыл окна. Остальное вы знаете. С вашего позволения лишний раз скажу, что такова моя судьба. Это все, ради чего я жил и умер».

* * *

Кайсю пробежался глазами по признанию Хидэнобу, которое принес Тораноскэ. Прочитав его, Кайсю вернул письмо, после чего на его лице появилось выражение умиротворения.

– Судьба – это то, что вроде существует, но в то же время и нет, и предсказать ее не так-то просто. Если мы посмотрим на источник этой трагедии, то увидим, что это проклятие рода, попавшего в ловушку крошечного, жалкого генеалогического древа. Это наказание за то, что они отвернулись от мира и отказались увидеть суровую реальность, которую прокладывает история. Когда жестокие люди, укрывшиеся в храме Каньэйдзи, попытались сбежать, один человек перевязал деревянную статую Будды Гонгэн и нес ее на спине. Зачем он это сделал? Когда я сказал ему сжечь ее, он так разозлился, что, казалось, тут же порубит меня на кусочки. Даже если хочешь быть честным и преданным, сделай то, что действительно будет в помощь. Такое бездумное послушание приводит к ненужным трагедиям. Вижу по твоему лицу, что ты бы поступил точно так же. Говорят, что те, кто совершает преступления в порыве ярости, называя себя преданными императору патриотами, и заявляет о своей сыновней почтительности, попадут в ад. Следует помнить об этом.

Тораноскэ расстроило это утверждение Кайсю. Но самым неприятным было то, что наставник, похоже, попал в точку.