Моя бабушка, урожденная Шепелева, не любила восточных людей. Имперская русская националистка старого закала. Хоть и кабардинка по матери — это хуже всего.

У бабушки были сестра и младший брат. Сестра Анна, брат Владимир. По семейному преданию, все обстояло так.

Они родились в семье Андрея Львовича, который по какой-то линии был потомком Дмитрия Дмитриевича Шепелева — генерала наполеоновских войн, портрет которого висит в Питере[13]. Андрей пошел в гусары, а брат его тем временем прибрал к рукам все, что оставалось от отцовского наследства. Вышел Андрей из гусар в небольшом звании — даже ротмистром, кажется, не стал. Вышел в отставку, смотрит — а ничего нет.

Тогда он уехал в Ростов и женился там на девушке, которую взял из монастыря. Она была кабардинка, русские убили всю ее семью, а ее сдали в монастырь. Сам он стал управляющим на заводах Терещенко. Терещенко — мультимиллионер в конце XIX века. Ему, как маркизу Барабасу, принадлежало всё. Едешь, к примеру, и спрашиваешь у местных: «Чьи это поля?» Они отвечают, что Терещенко. «А чьи эти виноградники?» Терещенко. А мой прадед был у него управляющим. Жили в Ростове, бабушка училась в гимназии.

У Марии Андреевны была тяжелая и крутая жизнь. Она закончила гимназию с началом новой эры, а свой «институт» в 1918 году, — скорее, это были учительские курсы. После чего она преподавала арифметику и русский язык в казачьих станицах в 1919–1921 годах. Я видел справку с печатью, что совет казачьей станицы должен ей два мешка муки за учебный год.

Мария Андреевна видела всех.

Моя любимая книжка в детстве — «Хождение по мукам». И вот что я там читал, — все было для нее реальной жизнью. Командарм Сорокин[14], кирпично-красный от кокаина и спирта, бледная Маруся-смерть[15], — всех, кто прошли через эти станицы, она видела.

Бабушка говорила по-французски, великолепно говорила на старом русском языке, но когда хотела, могла сказать и на остром ядреном казачьем языке. От нее я узнал много казачьих поговорок — не всякую можно озвучить в приличном обществе. Отличаются они циничным, разочарованно-холодным взглядом на жизнь. Самое приличное из того, что я запомнил: «Пока солнце взойдет, роса очи выест». Это хорошо описывает «тренд» того мировоззрения.

У Марии Андреевны не было никаких иллюзий. Она не делала секрета из того, что деда она не любила. Мне, маленькому, она рассказывала, что у нее была большая любовь. И она говорила:

— Какое счастье, что я не дала волю чувствам и не вышла за него замуж. Через несколько лет его расстреляли как врага народа. И куда бы я пошла, вдова врага народа, с детьми врага народа? Как хорошо, что не поддалась чувствам.

Конечно, она не могла знать, что его расстреляют, но, видимо, инстинкт у нее сработал. А может, она его и любила потому, что его расстреляют в перспективе как врага народа.

Её мать, моя прабабушка, умерла в Пятигорске в 108 лет. Простая тихая женщина, прожившая очень много лет, воспитывалась с двух лет в женском монастыре и была весьма условной кабардинкой. Она умерла уже в 80-е годы, пережив своих дочерей.

Один раз я видел свою двоюродную бабку Анну — сестру бабушки. Роскошная светская львица — в формате Пятигорска — с потрясающей шевелюрой, мощным бюстом. Бабушка же была гораздо более рафинированная.

Кстати говоря, брат моей бабушки убежал из дому четырнадцати лет отроду в Баку. В гражданскую войну занимался разведкой и шарился по тылам деникинцев. При этом он был очень талантливый художник с детства и постоянно делал наброски местности, пушек, телег.

Вернулся сумасшедшим неуправляемым парнем. И воспитал соответственно своего сына, гиганта выше двух метров. Он заикался, потому что отец его сильно бил. Такая печальная история.

Идея у бабушки была такая: непрерывные занятия, непрерывная учеба, — причем читать мне тоже мешали. Я не любил заниматься, но любил читать книги. Любые. Философию чуть позже, конечно же художественные книги, причем разные. Ну, например, Майн Рид — я всего его прочел очень быстро.

Типичный наезд бабушки на меня начинался так: «Что, книжечки читаем? А как насчет уроков? Почитываем все книжечки, а потом что будем делать? Пойдем в рабочие?» Одним из важных террористических методов воздействия на меня было сравнивание с простыми людьми.

У нас во дворе на Мансуровском, где сейчас мастерские Церетели, располагался гараж. Этот гараж я очень любил. Туда заезжали большие грузовики, их там ремонтировали, стояли лужи бензина, особый запах гаража, очень специфический, действовал на меня опьяняюще. Запах смазки, мазута, бензина, машин. И ходили там звероподобные работяги, шоферюги в негнущихся комбинезонах. Вот они постоянно служили для бабушки иллюстрацией: вот, мол, посмотри на судьбу этих людей, — хочешь быть одним из них, тоже хочешь быть шофером? Это была её постоянная линия. В классовом смысле бабушка являла крайнюю неполиткорректность. К простым людям, которых она вызывала, чтобы что-то сделали, она обращалась только «Иван» независимо от того, как их звали, — она вообще не интересовалась, как их звали. «Иван, надо сделать то-то и то- то». Когда «Иван» пытался сказать, что зовут его Василий Петрович, она это игнорировала. Ее поведение было чудовищным по отношению к этим людям. Иногда было за нее стыдно.

Однажды на даче летом печник долго делал печку в летней кухне. Мне нравилось за ним следить, как он затейливо выкладывает по кирпичику внутренность печки. Мы с ним обсуждали сравнительные достоинства ТТ и нагана. Пробьет эту березку ТТ и пробьет ли ее наган. Я с ним говорил, стоя рядом и наблюдая за его работой. Он клал кирпичики, и внутри очень мастеровито появлялись разные переходы. Я считал, что работу он делает чудесно.

В этот момент хлопнула калитка — до летней кухни в глубине сада метров 70–80. На аллее появилась бабушка из гостей. Куда-то она ходила поблизости. Когда она ходила в гости, то всегда надевала платье из черного муарового шелка с белым брюссельским кружевом, закалывала его здоровенной гранатовой брошью сантиметров семи из почти черного граната. Бабушка быстрым жестким шагом прошла по аллее прямо к нам в кухню. Этот «Иван» едва успел отскочить в сторону. Прямо в черном муаровом платье она опустилась на колени на заляпанный глиной и кирпичной пылью пол, засунула обе руки по локоть в печку, уже почти законченную, и мощным движением просто разворотила ее, кирпичи полетели в разные стороны по всей кухне. Я такого не ожидал. Она говорит: «Халтура, переделать». Встала и ушла.

Иван стоял белый как мел: «Да, бабушка у вас ничего… Бабушка хорошая». Он молча опустился и стал собирать кирпичики, класть их назад. Второй раз его работа мне уже не казалась такой хорошей, мне было его жаль, и я не мог уже с ним говорить про пистолеты и про наганы. Что-то ушло, какой-то кайф, какой-то свет всего дня и наблюдения за его работой. Эйфория погасла.

В этом эпизоде содержится формула, парадигма ее восприятия, ее присутствия. Бабушка была очень ригидная особа, ориентированная на то, чтобы любой ценой оставаться наверху социума: «Мы через гражданскую войну, расстрелы, через шашки, виселицы вырвались наверх, где мы были до этого. Мы вернулись опять сюда, и мы не должны ни на секунду сползать ни на полступеньки, а только подниматься, топить всех, кто посягнет на нас. Потому что если ты сходишь с этого круга на самом верху, то ты уничтожен. Твой путь — к этим убогим Иванам в стоящих колом, пропитанных мазутом комбинезонах, где тебе остается только пить и дохнуть в безвестности».

У нее была такая школа, которой у меня-то не было. Она-то прошла ужасы. Представьте девушку 18 лет, которая окончила гимназию с «Боже царя храни…» по утрам перед занятиями, и потом какие-то педагогические курсы, и потом оказалась учителем в казачьей станице во время Гражданской войны, где она видела каждый день то, что сегодня подается под названием «исламское государство». Вот эти ролики, которые мы видим в виртуальном мире, она наблюдала в реальности каждый день. Не один десяток Подтелковых[16] на ее глазах порубали шашками.

Человек с таким бэкграундом и с таким багажом, бабушка воспринимала общество вокруг себя как зверинец, как джунгли, где надо выживать. Это же она мне говорила, что какое счастье, что не вышла за любимого человека: его через несколько лет расстреляли. Деда она уважала, но не любила, может быть, даже презирала, но он был для нее ступенькой наверх. Она презирала его как человека ниже себя, но уважала как человека, который понимал, что такое «политика», — в особенности, что такое политика дома. Если убрать в сторону стилистику, то она бы очень хорошо понимала «Игру престолов». Борьба феодальных домов вписана в ее психику. «Оставаться наверху» — вот был ее императив.

Бабушка испытывала сильный негатив к моему отцу. Его полностью поглощала живопись, но у Марии Андреевны постоянно были какие-то претензии. Когда отец уже с матерью развелся, бабушка все равно продолжала меня грузить, что вот-де твой отец такой-сякой.

Она говорила, что он не умеет рисовать руки, что он не усидчив. Что его сверстники, соученики, сделали уже невероятную карьеру, — вот Годына[17], например. Оказывается, отец учился с автором картины «Опять двойка»[18]. И бабушка повторяла, что вот, человек нарисовал «Опять двойка» и вошел в историю, обессмертил свое имя, а ведь был никто рядом с твоим отцом. Где же шедевр твоего отца, где его «Опять двойка»?! Даже руки не может нарисовать! Надо сказать, такого усидчивого и работоспособного художника, как мой отец, найти непросто. Он оставил после своей смерти более 1200 картин, не говоря уже об огромном количестве рисунков, набросков, графики.

Мария Андреевна Шаповалова умерла на Мансуровском в 1974, когда мне было 27 лет, ей «формально» было 72, а неформально, наверное, 74. Она себе убавила возраст, чтобы не быть старше деда. Может быть, она была даже 1898 года, а писала везде, что 1902. Если она была 1898 года, то все сходится: в 1918 году ей было 20 лет, и она к этому времени закончила гимназию, учительские курсы и дальше преподавала. Юон[19] написал ее портрет, он где-то у нас хранится. Там видно всё.