Я к работе всегда подхожу обстоятельно, и у меня есть такой бзик — символизм чисел. Я не могу ничего начать делать, не рассчитав математическую графику исполнения.

В данном случае должно было быть 50 глав, которые бы умещались в двух томах, по 25 глав в каждом. Каждая глава из 72 тезисов, в дальнейшем предполагалось их раскрыть в отдельных статьях на 2–3 страницы. Тогда компьютеров не было — 1979 год. Получалось, что 50 глав должны вылиться в 3600 тезисов, покрывающих все сферы описаний, все гештальты, все подходы. И если помножить 3600 на три страницы, то получится около 10 000 машинописных страниц — это, на минуточку, собрание сочинений А.Н. Толстого. Работа жизни. И тогда у меня получится гигантский опус, который будет тотальным и охватывать абсолютно всё, и взрывать это всё.

Почему 50 глав? Семью семь — 49, плюс замыкающая глава. А семью семь потому, что семь — сакральное число, дубль мужского числа. Семь — важная цифра.

Итак, я начал диктовать. И сразу слил коросту пустого времени, изжитости того, что было. Остаток выкристаллизовался и превратился в драгоценный камень, зерно моей доктрины.

Это зерно заключалось в следующем.

Я к тому времени прошёл Крым и рым[198], Генона и его школу в лаптях обутый, — в оригиналах из спецхрана. Что-то мне привозили и дарили. И я знал, в общем-то, всё про великую Примордиальную Традицию, наиболее наглядно представленную в адвайта-ведантизме: «это есть то», абсолютное тождество.

Преамбула, с которой я начал, так и называлась: «Абсолют». И дальше уже идея раскрывалась в разные стороны.

Какая это была идея? Она меня поразила в сердце, когда я лежал, глядя в звездное небо, и вдруг понял, что если я знаю о существовании бесконечного, то являюсь чем-то иным по отношению к нему, по отношению к бесконечному, потому что тождество не может разглядывать само себя, тождество равно самому себе и не может быть мыслью о самом себе. Раз оно тождество, то оно просто совпадает в некоем апофатическом Ничто.

Даже Гегелю потребовалось две стороны идеи — идея «Бытия» и идея «Ничто», слитые в одно, чтобы было различение Бытия и Ничто, тезиса и антитезиса, — но это уже не тождество. Если речь идет о чистом тождестве, оно не может знать про себя. Чтобы знать нечто, нужно быть другим по отношению к этому нечто.

И возник простой вопрос. Вот я, в своём нынешнем состоянии, которое будет стёрто, — понятно, что оно будет стёрто, но пока оно ещё не стёрто, — я знаю о том, что есть Абсолют. Если я знаю о том, что есть Абсолют, значит я не тождественен ему в этот момент, потому что я его знаю как нечто отдельное. Если я знаю о том, что есть Абсолют, будучи хотя бы теневым, виртуальным образом не им, то это значит, что Абсолют не абсолютен.

Но Абсолют-то должен быть. Как же тогда? Значит, раз Абсолют не абсолютен и это доказывается тем, что существую я, знающий об этом Абсолюте, тогда Абсолют есть нечто иное, не тождественное тому, что все воспринимают как Абсолют. Но я — другой по отношению к Абсолюту и не являюсь его частью, которая в нем исчезает, — пусть даже потом в нем и исчезну. Но в данный момент, сию секунду, когда я о нем думаю, я не тождественен ему, и это меняет всё, потому что тогда Абсолют не абсолютен.

Раз Абсолют не абсолютен, то он не является истинной бесконечностью: я его ограничиваю. Я его ограничиваю своим знанием о нем, своим созерцанием его. А раз так, то значит Абсолют должен находиться в другом месте, а не там, где я могу его осознавать. Он должен быть там, куда я не могу посмотреть, и где я не могу его увидеть. Как глаз, который может увидеть всё, но только себя не видит. А раз он себя не видит, то этот «глаз» и есть Абсолют или, вернее, первый образ того Абсолюта, который по-настоящему не позволяет быть чему-то, кроме себя. Абсолют, «видимый глазу», — это иллюзия, а «глаз» — это реальность.

Вот эти мысли меня пронзили. Но главная мысль — что Абсолют не абсолютен, что он ложен, и что утверждение надо искать не в нем, а в другом направлении.

Если я есть, и я свидетельствую, что есть бесконечность, то я ей не тождественен. Если я ей не тождественен, то это не бесконечность, потому что я её ограничиваю своим свидетельствованием о ней.

Я считаю, что это колоссальное интеллектуальное достижение — представление о том, что конечное возникает из того, что бесконечное «слабо». Потому что бесконечное направлено наружу, на «изгнание», на отрицание того, что не оно. То есть это не бесконечное, которое «содержит», а бесконечное, которое постоянно снимает саму возможность ограничения. И тем самым вводит ограничение.

Зайдем с другой стороны. Во всем, что есть, есть присутствие, утвердительная сила. «Ориентация — Север» была связана только с одним аспектом — «начальноочевидным»: если я знаю про бесконечное, значит бесконечное не бесконечно. Здесь еще и хайдеггеровское «Почему есть Нечто, а не Ничто?» подогрело.

У меня всегда вызывала улыбку всякая индийская метафизика. Как там у них… есть Брахман — как из него Атман вдруг получился? Почему Брахман выступил из самого себя? Если он настоящий абсолютный Брахман в полном апофатическом покое и полной самотождественности, он не может выступить из самого себя. Он находится в простой черной Авидье[199].

У Генона есть выражение I'affirmation absolue — «абсолютное утверждение», которое допускает внутри себя всё, кроме ошибки. Тогда получается, что если абсолютное утверждение не абсолютно, — то есть это вообще не утверждение, — тогда именно ошибка есть то подлинное, что остаётся вне его. То, что является ошибкой с точки зрения всеобъемлющего Абсолюта и как бы не существует, — это и есть подлинная правда.

Когда я это понял, это переформатировало весь мой подход.

Эта идея стала «альфой», от которой надо было идти к «омеге». Она легла в основу первой главы. Она уже содержала в себе весь последующий контент, который являлся просто логическим выражением этого понимания.

«Абсолют не абсолютен» — содержание первой главы. И всё остальное — темы ужаса, любви, пробуждения[200] — раскрывают основной тезис.

Вторая фундаментальная идея, которая пронизывает эту книгу, состоит в том, что всё сущее — это opinion unversal, — нечто, по поводу чего может быть какое-то мнение. В последующем это перешло в тему описания, в понимание реальности как описания, системы описаний.

Дело в том, что мыслил я по-французски, и представление об «описании» — это перевод. Так мне работалось.

Объективной, реалистической «правды по Платону», просто нет, — есть только разные мнения. Есть мнение, что вот это — стол, это — птица, есть мнение, что я — это я. Мнение вариативно. Поскольку оно вариативно, концепция строится на том, что Абсолют не является утверждением.

В конечном счете вся совокупность «мнений», система «мнений», есть ложь, которая образует Бытие. Тут впервые возникает идея о том, что специфика истинного Бытия является ложью. Бытие как то, что есть, — это ложь.

Итак, три опорные точки: «Абсолют не абсолютен», «сущее есть система мнений, которые являются ложными», «задача в том, чтобы быть иным по отношению к этой системе, преодолеть её».

Из этого развивается всё остальное — от «Иронии» до «Ужаса»[201]. Ужас для меня является важным, его можно добавить как четвертую опорную точку, потому что я воспринимал ужас как независящее от нас переживание, которое не принадлежит «опинионизации». Вместо мнения — разрыв с мнением, один из вариантов разрыва с мнением. Это похоже на встречу плоти с огнём.

Можно строить много описаний по поводу внешней, отдельно поставленной нам среды, но когда тебя берут за палец и этот палец опускают в газовую горелку, описания сразу кончаются, и возникает выход на «постреальность», или «внереальность».

Ужас — вариант встречи с огнем, вариант, освобожденный от грубой физикальности. Что такое ужас? Например, шок от того, что кто-то провел у тебя по спине рукой, когда ты вошёл в темную комнату, не ожидая там никого встретить. Или ты увидел в зеркале в темной комнате какое-то шевеление.

Это ужас от встречи с другим. Другой является концентрацией и сосредоточием неведения или отсутствия. Другой есть неведение, есть отсутствующее, есть то, что не существует, но при этом является главным, центральным, абсолютно конкретным здесь и теперь. Это уже четвертый момент.

…Тогда это разрабатывалось совсем не так, как мы сейчас это разрабатываем. Сейчас я вхожу в тему, накидываю для себя концепт, размечаю реперные точки, «ввинчиваюсь» в вопрос интеллектуальной «дрелью». Тогда я делал это интуитивистски.

Вот глава «Любовь»: «Любовь как экстатическая агрессия» — и так далее. Почему это экстатическая агрессия? Потому что я тогда так чувствовал. Я чувствовал, что любовь — это жертвенность, жажда выплеснуться, но выплеснуться в насилии и в сжигании, которое убивает тебя самого. Поэтому любовь не направлена к объекту, судьба объекта абсолютно иррелевантна. Или, можно сказать, что это такая любовь к объекту, которая рассматривают судьбу любимого как абсолютно иррелевантную. Ты стремишься к смерти, к тому, чтобы задушить в своём внутреннем огне то, что ты любишь.

Дальше идет техника пробуждения. Внутри нас есть внутренний мертвец. Это тоже открывшийся мне визион. Внутри нас есть внутренний мертвец, которого надо оживить. Вся посвятительная цель, посвятительная практика в моём контексте — это оживление внутреннего мертвеца. Внутри нас не должно остаться ничего мертвого, ничего спящего.

Но как оживить внутреннего мертвеца? С помощью боли или с помощью секса. Женщина есть внутренний мертвец, выведенный наружу, которого ты встречаешь как объективированную икону твоей смерти. Ты носишь её внутри себя как свою смерть. Даже не как смерть, а как гибель, потому что смерть — это сознание. Смерть — это сознание, заключенное в тебя, пока ещё твое тело не распалось, как зеркальце, спрятанное в карман, перестает давать блик. Пока оно даёт блик, это та же смерть, которая наступит, но она ограничена проекцией зеркальца, она даёт блик. Сознание работает как отражение, как оппозиция. На темной шершавой стене, покрытой цементной шубой, появляется блик, оппозиция. Это и есть сознание.

А женщина — это гибель. Ты носишь эту гибель внутри себя, и её надо оживить. Надо оживить либо внутреннего мертвеца без женщины, либо оживить женщину, которая является твоим внутренним мертвецом. И это особая форма секса. Ты спишь с женщиной как с мертвецом, как с трупом таким образом, что это становится магическим вызыванием её к жизни, она должна проснуться к жизни. Но это, конечно, освобождено от таких сопутствующий вещей, как зачатие, рождение.

На меня оказали влияние три больших автора.

Юлиус Эвола с его книгой «Метафизика секса», которую я прочёл по-французски. Потом эта книга, к моему раздражению, появилась в переводе Ванюшкиной, полусумасшедшей пивной нацистки, которая знала итальянский и французский и напереводила очень много сакральных европейских текстов.

Вторым автором был Густав Майринк. Корпус мыслей Майринка об эзотерическом соитии, пиромагии Мириам, описанной в «Големе». Мириам как полюс чистоты еврейства. Инфернальная сторона еврейства — Вассертрум, а ангели- ческая сторона еврейства — рабби Гиллель. Его дочь Мириам ждет смерть в пламени.

Третьим для меня был Гёте. «Sagt es niemand, nur den Weisen…», «Всё живое я прославлю, что стремится в пламень смерти».

Когда я был сторожем при гараже на ипподроме, куда меня устроила мама в 1974 году, если не ошибаюсь, я изучал Goldene Feder, «Золотое перо» — сборник классических немецких поэтов. Мне попались эти строки, и они настолько показались мне изошедшими из моего сердца, что стали общим фоном. Эволу или Майринка я воспринимал через призму Гёте именно с позиции вот этих строк. Строк такой отчетливой чистоты у Гёте не так уж много.

Я подразумевал нечто своё, но импульсно это были блоки текстов, встреченные мною в «Големе» и в «Метафизике секса». Но это всё было изменено глубочайшим образом. Потому что в тех книгах не было пробуждения женщины или пробуждения внутреннего мертвеца, когда никакой сырости, никакой внутренней тьмы, ничего, что является абсолютно пассивным и абсолютным отрицанием фундаментального утверждения, в тебе не остаётся. Ты становишься черным светом. И тот черный мрак, бывший ночью гибели, становится черным сиянием.

Я разрабатывал этот эзотерический путь посвящения, и в «Ориентации — Север» он, в принципе, прописан. Но там это не сказано явно, книжка действует подразумеваниями.

На этих нескольких подразумеваниях стоят все тысяча восемьсот тезисов. Не все они хороши стилистически. Некоторые, может быть, слишком громоздки, некоторые искусственно делятся надвое. Есть один тезис, но чтобы выдержать графический и математический ритм, его приходилось делить надвое и менять чуть-чуть синтаксис. Шла такая работа.

В «Ориентации» я изложил суть моей метафизики в том виде, как она отложилась на тот момент во внутреннем восстании против всех тех систем, с которыми я имел дело в течение своей жизни: против немецкой классической философии, против школы традиционализма в лице Генона. Против имманентизма, пантеизма, космизма, против целостного классического мировоззрения, составляющего сущность европейской мысли от Сократа до наших дней во всех её версиях и приложениях.

Конечно, на тот момент в книге было много экзистенциально субъективистского. Например, такие темы, как «Ярость», — то есть какие-то моменты, связанные с состояниями существа.

Но главные темы — есть Абсолют, и он ложный, и есть финальное Мнение всего обо всем, и это мнение ничего не стоит.

Абсолюту противостоит Иное, выражающееся в том, что оно не является сущим, оно не причастно сущему, оно таково, что, с точки зрения сущего, его абсолютно нет. И именно это является модусом его утвердительности, его безусловности, его сверхценности.

За неким универсальным вселенским Мнением, или Описанием, не стоит никакой безусловной независимой утвердительности и никакой истины, никакой подлинности. Это есть не более чем мнение. Универсальное «соборное» мнение, сумма всех мнений, Мнение всего обо всем, всего о самом себе, которое следует взорвать: это мнение ничего не стоит.

Мой близкий в последующие годы друг Ахмад-кади Ахтаев[202], амир Исламской партии возрождения, которому я дал почитать эту книгу, сказал, что это совершенно мусульманская книга, написанная немусульманским языком.

Забавно, что такие персонажи, как Силантьев, очень любят обращать внимание на такие главы как «Фаллос», «Вагина», и полагают, что это скандал, это оплеуха, вызов всем нормам этическим… Эти люди просто не знают, что в фикхе есть гораздо более «нелицеприятные», с точки зрения пуританского «чувства приличия», детальные описания, касающиеся полового акта, потому что там всё имеет правовой характер, и физиология полового акта описана в деталях. Так что мусульманина, знакомого с шариатом, выросшего в исламском правовом пространстве, физиологические моменты не могут шокировать.

Ахтаев даже не заметил, что в моей книге что-то такое есть. Это деталь, говорящая о некой несовместимости ментальных установок у так называемых «исламоведов» и у реальных мусульман. Конечно, есть мусульмане, ничего не знающие об исламе, но воспитаны под покровительством христианской матрицы с её чувством греха, чувствами «приличия», и, возможно, для них тут существуют какие-то проблемы. Но когда я познакомился с корпусом шариатского права, на некоторых главах мне икалось. Да, есть там от чего покраснеть матёрому, «испытанному в боях» мужчине. Но такая религия, как ислам, не имеет чувства стыда. В этом отношении она подобна медицине.

Суммируя, как я сейчас вижу, «Ориентация — Север» явилась моим разрывом с генонизмом и Гегелем. Номинально я порвал с ними в 1968 году, но реально это произошло через 11 лет в 1979.

«Ориентация — Север» была манифестом выхода из постмодернизма.

Почему она так сильно действует на людей, что её помнят до сих пор? Дугин верит, что вся моя идея и всё мое мировоззрения до сих пор без единой добавочки укладывается в главу «Абсолют» «Ориентации Север». Когда говорят, что вот есть «джемалевская доктрина метафизики», он отвечает:

— Да, да, я помню, глава «Абсолют», я читал.

Многие даже не знают, что я делал что-то, кроме этого, многие думают, что моя жизнь — только я и «Ориентация — Север». А дело в том, что она действует подразумеваниями, а не дискурсивным раскрытием.

Это был шаг по ту сторону постмодернизма как уничтожения нарратива и ликвидации неких «великих тем».

Это было утверждение того, что нет ничего, кроме трансцендентного, но парадоксальным образом. Трансцендентное бралось здесь как абсолютно Иное, и задача только состояла в том, чтобы снять дуализм между Этим и Тем.

Потому что То должно оставаться необремененное Этим, оно не должно определяться как иное.

Иное несёт на себе печать как иное по отношению к чему-то. Оно должно быть иным par excellence, иным в независимости от того, что есть нечто, от чего оно отталкивается.

Это идея абсолютно иного, необусловленного Иного. Я шёл именно к этому. Там решалось много попутных проблем.

Надо сказать, что всё же это были тезисы. Предполагалось, что каждый тезис я разовью в небольшую колонку или статью, эссе. И вторая книга предполагалась. Но после первой меня арестовали.