Говоря о ранних годах — да, собственно говоря, о большей части моей биографии — невозможно обойти стороной дачу в Валентиновке, потому что это один из наиболее важных моментов моей жизни. В Валентиновке я провел самые ранние месяцы и годы моего существования. Она присутствует в моих самих ранних воспоминаниях.

Дача была потрясающая. Она стояла посреди леса, и ее окружали ели и сосны. Снега, заснеженные ели, чистый морозный воздух, скромный электрический свет, приглушенный желтыми обоями спальни. Посмотреть на дачу, сфотографировать ее приезжали люди из далеких мест, потому что архитектура была необычной для Подмосковья, — и в те времена, и потом. Потом особенно, потому что появилась банальная архитектура новых русских с их тупыми коттеджами, а то был уникальный образец, напоминающий пароход Марка Твена на Миссисипи, — с колоннами и кружевами. Ее спроектировала бабушка, а у бабушки были идеи кавказской архитектуры. Основу дачи составляла круговая веранда вокруг всего второго этажа, размеренная белыми колоннами. Колонны соединялись белым деревянным кружевом.

Валентиновка располагается сбоку от Ярославского шоссе, за Королевым, — в то время это было пустынное место. Зимой там не было ни души. Кругом снега.

У меня есть пятна касательно двух-трехлетнего возраста, но на даче себя помню лет с трех-четырех: я часто оставался там зимой с бабушкой. Мы там были вдвоем.

Чтобы понять, что это такое…

Дача выходила не на улицу, а в лес. И там бродили лихие люди. Когда пришла бериевская амнистия 1953 года, из лагерей вышла куча народу, и я видел этих людей у нас на Мансуровском.

Но бабушка ничего не боялась. У нее была двухстволка, и она каждый вечер выходила на балкон и стреляла в темнеющий зимний воздух, чтобы дать понять, что она вооружена и очень опасна. От бабушки «специфическое» излучение шло очень далеко: не помню ни одного инцидента, когда кому-нибудь захотелось с ней связаться.

Время мы проводили, читая — я на своей кровати, бабушка на своей, — каждый под своей лампой. Как правило, сидели наверху: голландская печь, одна на два этажа, протапливала верх. Тепло печи-голландки, которую перенесли с первого этажа, полутемная комната, снаружи опоясанная верандой, съедавшей много света.

Дача моего детства, еще внутри не отделанная, с большой спальней на втором этаже, была обклеена фанерой, напоминающей материал для изготовления ящиков. На стенах мой отец углем сделал большие рисунки, наброски — сидящие восточные женщины в шароварах на коврах. Меня все это интересовало.

Мне было 4–5 лет, и уже тогда бабушка отпускала неодобрительные замечания по поводу этих рисунков, — что руки, мол, плохо прорисованы. Она была человеком целенаправленным, и если у нее появлялась идея, что этот человек со знаком минус, то она уже просто патологически не могла себя заставить сказать о нем хорошее. Если Мария Андреевна говорила что-нибудь доброе, то при этом должна была сопроводить тремя-четырьмя негативными комментариями. Да, он талантлив, но при этом лентяй, не способный работать, сосредоточиться, для него нужно создавать условия и прочее, и прочее, и прочее.

Одна работа отца всегда была перед моими глазами в моей спальне на даче, а дачная спальня сыграла большую роль в моем детстве, я провел там очень много времени и запомнил ее лучше, чем какую-либо иную спальню.

Картина, пастозный этюд. Не сразу можно было понять, что изображено. А это были развалины нашего родового имения в Шуше, — наш родовой дом, разбитый во время войны 1918–1920 года. Мама бывала в Шуше. Она ездила туда, когда я был маленький. И я там тоже был, хотя этого совершенно не помню.

К двенадцати годам моя жизнь делилась на две половины: зимой школа, летом — Валентиновка.

К этому возрасту сложился определенный дачный круг, там я встретил свою будущую жену Лену — она жила на соседней даче. История моей первой жены Лены тесно связана с дачей, но с дачей связано и ощущения свободы и тайны.

Огромный двор с садом — при бабушке он был ухожен, там росли плодовые деревья, крыжовник, малина, грядки с анютиными глазками. Но выходишь за ворота — и начинается бурелом, дикий парк и ощущение четвертого измерения. Как будто ты попал в пространство Стивена Кинга. Этот вкус с того момента всегда оставался со мной — постоянная близость четвертого измерения, выход куда-то, где наступает тишина и только взлетают птицы. Мгновенное ощущение, что ты не в обычной реальности.

Но я не люблю подмосковную природу, да и вообще русскую природу. Могу только силой воображения превратить её в выход в четвертое измерение, в параллельную реальность. Но эстетически вся эта зелень, влажность, чириканье, гроздья рябины кажутся мне унылыми. А вот что по-настоящему цепляет — песок, поросший кустарником, барханы… В Мардакане же камыш. Сейчас все это уничтожено, испорчено, а тогда были барханы, камыш и ракушки. Песок и скудная зелень на нем как символ аскезы, тщеты. Есть такое хорошее слово «факр» — беднота, нищета, лишенность.

Две мои реперные точки в жизни — горы и песок. Люблю оказаться среди сухих песчаных пространств…

Я считал подмосковную дачу своей фамильной собственностью — оказалось, что она зачата каким-то евреем, которого пришлось посадить. Дача-то была реальной, но в основе ее лежала ложь. А Карабах хоть и был виртуальным, но он был подлинным, моим Карабахом, моей собственностью, — никаких евреев не пришлось сажать. Это был мой лен[47].

Да, вот так: думаешь, вот она, реальность, а оказывается, что живёшь во вранье, а тут-то все виртуально, но это — истина.

Дача в Валентиновке оставалась для меня на протяжении многих лет местом притяжения — точкой, куда я всегда возвращался. Но последние годы ее существования дача стала действовать на меня расслабляюще. Я уезжал туда с намерением думать и писать, но погружался там в сомнамбулическую эйфорию. Особая влажность и чистый воздух: хотелось просто спать, пить чай и раскачиваться в гамаке, — не хотелось возвращаться в Москву, звонить и принимать звонки. Дача действовала деструктивно в итоге. И, наверное, правильно, что от нее пришлось избавиться, — впрочем, и обстоятельства были объективные.

Но она мне снилась и снится до сих пор, и это мучительный ностальгический сон. Сон о навечно утерянном.