Притязания европейцев на земли Нового Света опирались на юридические процедуры, призванные узаконить их господство над заморскими территориями. Краеугольным камнем этой системы выступал папский престол. Еще в середине XV столетия серия папских булл даровала португальской короне право властвовать над землями «неверных» и «язычников». После возвращения Колумба испанские венценосцы, по словам историографа Франсиско Лопеса де Гомары, «по собственной воле и по его (папы) единственному почину» добились признания своего верховенства над всеми землями, открытыми на Западе. В 1493 году папа Александр VI буллой Inter Caetera провел черту в ста лигах к западу от островов Зеленого мыса, разделившую сферы влияния Испании и Португалии.
Так любая открытая земля автоматически становилась законным владением иберийских монархов. Когда в 1523 году французы замыслили экспедицию Верраццано, им пришлось искать в Риме подтверждение того, что булла 1493 года касалась лишь уже известных территорий. Святой престол, притязая на верховную власть и право признавать присвоение земель иберийских корон, категорически отрицал правомочность нехристиан владеть землями. Такая позиция Рима, поддерживаемая Испанией и Португалией, встречала решительное противодействие со стороны как протестантской Англии, так и Франции.
Европейские исследования Америки (XV–XVI века)
Присвоение новых земель сопровождалось особым церемониалом. Так, ступив на берег Сан-Сальвадора, Колумб, следуя монаршим указаниям, в присутствии капитанов и чиновников развернул королевские знамена с зеленым крестом. На них красовались увенчанные короной буквы F (Фердинанд) и Y (Изабелла). Этим торжественным актом остров объявлялся владением испанской короны. Примечательно, что подобный ритуал свидетельствовал о восприятии Колумбом этих земель как ничейных, явно не принадлежащих ни Китаю, ни Японии. В последующих плаваниях мореплаватель неизменно следовал этому протоколу, порой провозглашая острова испанскими даже без высадки на берег. Все открытия и завоевания, задокументированные нотариусом, совершались от имени веры и королей Испании, становившейся таким образом полновластной хозяйкой новых территорий.
Можно сказать, что европейские державы разработали целый ритуал присвоения новых земель. Португальцы, первопроходцы африканского побережья, первоначально довольствовались установкой крестов. Однако с 1483 года, когда Диогу Кан достиг устья Конго, они стали ставить каменные столбы-падраны. Эти монументы, увенчанные крестами и украшенные португальскими гербами, не только провозглашали власть лузитанских владык, но и служили ориентирами для мореплавателей. Французские первооткрыватели в Новом Свете следовали схожей традиции. Жак Картье в отчете о своем первом путешествии в 1534 году сообщает об установке большого креста с лилиями и надписью: «Да здравствует король Франции!». Когда местный вождь Доннакона проявил беспокойство, Картье назвал крест простым ориентиром. В 1536 году во время церемонии, на которую были приглашены индейцы, был установлен новый крест, на этот раз с латинской надписью: «Франциск I, король Франции, Божьей милостью». Самюэль де Шамплен продолжил эту традицию. Во время своего путешествия в 1613 году он установил крест с гербом Франции на острове Сент-Круа «на видном и открытом месте». Он предупредил местных жителей, что если они его свалят, то «их постигнет беда», а если сохранят – «не будут атакованы своими врагами».
Для индейцев эти символы европейского господства несли иной смысл – обещание защиты и покровительства. Церемонии установки крестов превращались в действа с участием местного населения, где они кричали «Да здравствует король!» и где совершался обмен дарами. Церемониал был также предназначен для того, чтобы заверить французов, поселившихся на местах, в том, что они отныне будут находиться под защитой своего короля. Чтобы акт присвоения был неоспоримым, он должен был быть официально составлен нотариусом, скреплен подписями свидетелей и, главное, сохранен для будущих поколений. Однако стоит отметить, что акты присвоения территорий не предполагали четко установленных границ. Лишь на втором этапе колонизации, начиная с конца XVII века, они стали определяться.
Англичане, в свою очередь, устанавливали не кресты, а знамена, как это сделал Хамфри Гилберт в 1583 году на Ньюфаундленде, одновременно взяв ветку дерева и горсть земли. Они обосновывали законность своего суверенитета над территорией не столько ее открытием, сколько возделыванием почвы и строительством зданий, хотя и использовали факт открытия как аргумент, особенно в районе Гудзонова залива. Именно поэтому в 1560-х годах англичане отвергли притязания португальцев на исключительное право пользования побережьем Гвинеи, утверждая, что Португалия могла претендовать лишь на те земли, над которыми осуществляла реальный контроль, а не на весь регион лишь по праву открытия. Утилитарный аргумент об освоении территории, подтвержденный преобразованием ландшафта, позволил им обосноваться на землях, которые, очевидно, не обрабатывались, а значит, не принадлежали коренным американцам. К такому же предлогу прибегали и испанцы в отношении народов, считавшихся «дикими», как, например, чичимеки на севере Мексики. Их кочевой образ жизни не соответствовал представлениям европейцев о постоянной эксплуатации земель. С другой стороны, в отношении более развитых цивилизаций, таких как ацтеки, приходилось искать что-то другое. Помимо права завоевания, с середины 1510-х годов испанцы стали прибегать к особой процедуре – requerimiento. Перед нотариусом зачитывался текст, провозглашавший власть испанской короны над новыми землями по папскому благословению. Местным жителям предлагался выбор: принять христианство и согласиться или лишиться свободы и имущества. Такой подход отражал не только территориальные амбиции, но и стремление обеспечить колонии рабочей силой.
С самого начала колонизации Нового Света испанские правоведы, среди которых были Франсиско де Витория и Франсиско Суарес, задавались вопросами по поводу правомерности покорения индейских народов и отчуждения их земель.
Витория в своей работе De Indies (1532) утверждал: папа не мог распоряжаться землями, над которыми не имел ни светской, ни духовной власти. Он отстаивал неотъемлемые права коренных народов на их территории, допуская их утрату лишь в случае справедливого завоевания. Основанием для этого могли стать серьезные нарушения естественного права (тирания, человеческие жертвоприношения, каннибализм) или отказ от торговли. Вальядолидская хунта 1550–1551 годов стала ареной жарких дебатов между учеными, богословами и юристами о правомерности конкисты и справедливой войны. Одним из наиболее острых был вопрос о статусе индейцев. Юрист Хуан Хинес де Сепульведа видел в них лишь варваров, подлежащих безусловному покорению посредством войны, по необходимости справедливой. Священник-доминиканец Бартоломе де лас Касас, напротив, признавал за ними способность к разумному существованию и настаивал на мирной христианизации как пути к просвещению, чтобы извлечь их из примитивного состояния. По существу, споры, вызванные присвоением американских земель, касались не столько законности завоевания, сколько его форм и прав конкистадоров.
В эпоху колониального освоения Америки отношения между пришлыми европейцами и коренными народами складывались многогранно, особенно в вопросах землевладения. Примечательно, что колониальные власти иногда признавали исконные права индейцев на земли, хотя и руководствовались при этом собственными интересами.
В обширных владениях испанской короны касики – местные вожди – сохраняли значительную автономию в управлении деревенскими общинами, включая право распоряжаться землями. В североамериканских колониях европейцы искусно использовали территории дружественных индейских племен как своеобразный щит, создавая «буферные зоны», защищавшие их поселения от набегов враждебных соседей. Особенно ярко эта стратегия проявилась в противостоянии между Новой Францией и Новой Англией, где индейские земли служили естественной преградой между соперничающими колониальными державами в первой половине XVIII века.
Заключение договоров также давало возможность добиться признания за коренным населением определенных территорий, как это произошло с островами Сент-Винсент и Доминика. Они были переданы карибам по франко-английскому договору, подписанному в Бас-Тере (Гваделупа) в 1660 году. Наконец, покупка земель, пусть и теоретически запрещенная в Испанской Америке, также служила неявным признанием частной собственности коренного населения. Наиболее известны случаи из Северной Америки: покупка Манхэттена голландцами в 1626 году или земель в будущей Пенсильвании Уильямом Пенном в 1682 году. Эти примеры иллюстрируют тенденцию, особенно заметную у англичан с конца XVII века, закреплять присвоение земель договорами с индейцами. Это позволяло придать легитимность созданию постоянных поселений, даже если акт передачи земли не имел большого смысла для коренных жителей.
С начала 1510-х годов, столкнувшись со скромными объемами добычи золота и стремительным сокращением численности коренного населения, испанские колонисты Эспаньолы начали искать новые возможности для обогащения. Их взор пал на Ямайку и Кубу, которая славилась слухами о несметных запасах золота. Однако и там испанцев ждало разочарование: поиски золота не оправдали ожиданий, а смертность среди индейцев оставалась ужасающей. В целом Антильские острова не принесли испанской короне желанного богатства, но стали важным этапом в формировании колониальной политики Испании.
Здесь, на просторах зарождавшейся Испанской Атлантики, вновь нашли применение методы, опробованные ранее в Африке: бартерный обмен с местным населением, агрессивная стратегия захвата земель в духе Реконкисты и беспощадная эксплуатация коренных народов, приводящая к их фактическому истреблению, как это произошло на Канарских островах. Первоначальный период неприкрытого грабежа и насилия сменился более изощренной формой господства – энкомьендой, которая использовалась ранее для контроля над мусульманским населением Испании. Узаконенная в 1503 году, энкомьенда наделяла испанского колониста-энкомендеро властью над группой индейцев, формально свободных подданных Кастильской короны. На деле же это обращалось в почти безграничное владычество над судьбами коренных жителей. Система энкомьенды просуществовала в XVI веке, несмотря на критику со стороны некоторых представителей церкви, в частности доминиканцев Антонио де Монтесиноса и Бартоломе де лас Касаса, которые уже в 1511 году выступали против жестокости и несправедливости этого порядка.
Энкомьенда стала одним из ключевых инструментов испанской экспансии на континенте, которая развивалась в двух основных направлениях. Первое направление, начавшееся с экспедиции Эрнана Кортеса против империи ацтеков в 1519 году, открыло испанцам путь к землям современной Мексики, а затем Гватемалы и Гондураса, которые с 1525 года вошли в состав вице-королевства Новая Испания. Второе направление было связано с Панамским перешейком. Контроль над ним, установленный испанцами в 1520-х годах, позволил им начать продвижение вдоль побережья Колумбии и Венесуэлы, а затем, двигаясь вдоль Тихоокеанского побережья, вглубь Перу. Завоевание империи инков Франсиско Писарро, начавшееся в 1531 году, принесло испанской короне долгожданное золото и серебро. В то же время Колумбия и особенно Венесуэла не привлекали особого внимания испанских конкистадоров. Основание Маракайбо в 1529 году и позднее Каракаса в 1567 году было обусловлено скорее стратегическими соображениями, нежели богатством региона, если не считать жемчужных промыслов. Западное побережье Колумбии имело то преимущество, что находилось недалеко от важного центра на Панамском перешейке – города Номбре-де-Диос, основанного в 1510 году. Номбре-де-Диос стал первым постоянным испанским поселением на Американском континенте. К середине XVI века Номбре-де-Диос превратился в крупный порт, через который проходило более половины всего товарооборота между Испанской Америкой и Европой. Жизнь города подчинялась ритму прибытия серебряного флота[9] из Индий, но в остальное время Номбре-де-Диос был тихим провинциальным городком. Чтобы защитить этот стратегически важный пункт, испанцы построили в 1533 году в Картахене-де-Индиас верфь, чтобы разместить флот галер. Картахена также служила стоянкой для кораблей, прибывающих из Испании. В конце XVI века Номбре-де-Диос был заменен Портобело, который мог похвастаться более удобной гаванью и более здоровым климатом. Богатства Мексики, в свою очередь, стекались в Веракрус, основанный в 1519 году на месте высадки Кортеса. Значение Веракруса возрастало по мере развития серебряных рудников Мексики в 1530-х годах.
К середине XVI столетия испанская корона прочно укоренилась в тропических землях Атлантического побережья. Поселения связывали метрополию с новыми землями, порождая торговый и людской обмен между берегами океана. Однако судьба оказалась менее благосклонной к испанским владениям на юге. В землях Ла-Платы пришлось оставить Буэнос-Айрес почти на четыре десятилетия – с 1541 по 1580 год. Этот регион, колонизированный непосредственно из метрополии, надолго остался на дальних рубежах испанских владений.
Бразильские земли, долгое время остававшиеся вне пристального внимания европейцев, привлекли взор португальской короны лишь в 1530-х годах. Свидетельством тому стало основание первого португальского поселения Сан-Висенти в 1532 году. В следующем году там была построена сахарная мельница. Несмотря на налаживание управления и развитие сахарного производства, португальское влияние к середине столетия ограничивалось несколькими прибрежными форпостами – Пернамбуку, Баия, Рио-де-Жанейро и Сан-Висенти. Неудивительно, что эти богатые земли манили и другие европейские державы, особенно Францию, чьи мореплаватели посещали бразильские берега с начала XVI века.
В 1555 году король Франции Генрих II согласился профинансировать экспедицию с целью основания французской колонии в Бразилии – Антарктической Франции. Около 600 французов высадились в бухте Гуанабара – месте будущего Рио-де-Жанейро, возвели форт Колиньи, названный в честь адмирала Гаспара де Колиньи, вдохновителя этого предприятия. Колония задумывалась как военно-морская база для контроля над торговлей в регионе. Хотя среди организаторов экспедиции были протестанты, включая ее предводителя Николя Дюрана де Вильганьона, создание кальвинистского убежища не было главной целью. Однако этому начинанию не суждено было продлиться долго: религиозные распри и мятежи против Вильганьона ослабили колонию, которая, расколовшись перед лицом угрозы со стороны Португалии, пала под натиском португальских войск в 1560 году. Спустя полвека, в 1612 году, французы предприняли новую попытку закрепиться в Бразилии, основав Экваториальную Францию. Пятьсот поселенцев, обосновавшихся вокруг форта Сен-Луи-де-Мараньян, столкнулись с трудностями: изоляцией, непрекращающимися португальскими набегами, тропическими болезнями и сложностями в налаживании отношений с коренным населением. К 1615 году французам пришлось оставить эти земли. Однако их стремление закрепиться в регионе не угасло: в 1676 году было основано постоянное поселение – Французская Гвиана.
Ситуация на Антильских островах сильно отличалась от континентальной Южной Америки. С 1530-х годов они стали притягательной целью для искателей приключений со всей Европы. В отличие от планомерной колонизации материка, освоение островов происходило стихийно, движимое частной инициативой предприимчивых людей. Эти первопроходцы вели меновую торговлю с местными племенами, занимались контрабандой и флибустьерством. Они формировали автономные сообщества, не зависящие от европейских метрополий. Именно эти авантюристы заложили фундамент первых неиспанских колоний на Антильских островах. Так, в 1623 году английский флибустьер Томас Уорнер обосновался на Сент-Кристофере[10], впоследствии получив от короля Карла I титул лейтенанта и права на соседние острова (Невис, Монтсеррат). Двумя годами позже там же появился француз Пьер Белен д’Эснамбук. Во время своего пребывания во Франции в 1626 году д’Эснамбук заручился поддержкой кардинала Ришелье и принял участие в создании Компании Сент-Китс. Обе общины были вынуждены сосуществовать, объединяясь перед лицом испанской угрозы и противостояния с местными племенами, которые в итоге были истреблены.
Колонизация Барбадоса также была начата флибустьерами. В 1625 году англичанин Джон Пауэлл объявил остров владением короля Англии. По возвращении в Лондон он добился поддержки Карла I и столичных купцов, которые согласились финансировать колонизацию острова. Выращивание табака, хлопка и, прежде всего, производство сахара с 1640-х годов привели к стремительному росту населения Барбадоса. К середине XVII века на острове проживало около 40 000 человек, треть из которых были рабами, вывезенными из Африки. В 1655 году англичане захватили Ямайку, которой испанцы практически не уделяли внимания. Однако стратегически важное положение острова – между Кубой, Эспаньолой и континентальной частью Америки – делало Ямайку привлекательной для ведения контрабандной торговли.
Французское присутствие также расширялось. В 1635 году была учреждена Компания Американских островов, сменившая Компанию Сент-Китс. Французские колонисты высадились на Гваделупе (1635), Мартинике (1637) и острове Тортуга (1640), расположенном неподалеку, к северо-западу от Эспаньолы. Следует отметить, что западная часть Эспаньолы к тому времени была практически заброшена испанцами. К середине XVII века под контролем французов находилось более десятка островов Антильского архипелага, однако численность колонистов оставалась скромной – около 10 000 человек.
Жизнь французских и английских поселенцев на Антильских островах была полна трудностей: постоянная угроза со стороны испанцев, враждебность коренного населения, перебои с продовольствием и сложности со сбытом табака. Ситуацию осложняло то, что снабжение колоний во многом контролировали голландцы. До начала XVII века этот регион оставался на периферии внимания крупных держав, что способствовало развитию частной инициативы в условиях общей нестабильности. Однако с 1650-х годов постепенное подчинение коренного населения и развитие сахарного производства, основанного на труде африканских рабов, начали формировать классическую модель антильских плантационных колоний.
Хотя европейцы начали исследовать берега Северной Америки еще в XVI веке, создание постоянных поселений оказалось весьма непростой задачей. Особого внимания заслуживает французская попытка закрепиться во Флориде. После неудачи с «Антарктической Францией» в Бразилии в 1560 году адмирал Гаспар де Колиньи обратил свой взор к более северным широтам. Несмотря на бушевавшие на родине религиозные распри, его целью было не столько создание убежища для гугенотов, сколько стратегическое противостояние Испании – ведь новая колония должна была расположиться у самых путей следования знаменитого серебряного флота для возвращения в Европу.
Начиная с 1562 года было организовано несколько экспедиций для закрепления на юго-востоке современных Соединенных Штатов. В 1564 году на флоридском побережье возник форт Каролина, где обосновались несколько сотен французских поселенцев с семьями. Однако уже в следующем году они были вырезаны испанцами, которые не могли допустить присутствия французов, к тому же протестантов, на землях, которые считали своими. Такая же участь постигла и английское поселение Роанок в Каролине: основанное в 1585 году, оно было временно оставлено, затем возрождено, но в разгар Англо-испанской войны оказалось отрезанным от метрополии. К 1590 году колония бесследно исчезла, оставив после себя одну из величайших загадок колониальной истории.
Новый этап освоения Северной Америки начался для Франции после 1598 года, когда Нантский эдикт положил конец религиозным войнам, а с Испанией был заключен мир. В те времена европейское присутствие на континенте ограничивалось в основном сезонной активностью рыболовов, китобоев и торговцев пушниной в заливе Святого Лаврентия. Регулярные посещения этих мест позволили французам наладить отношения с местными племенами (микмаками и монтанье) и даже возвести первые каменные здания приблизительно к 1600 году. Однако суровые зимы раз за разом губили попытки основать постоянные поселения.
Решающий момент наступил, когда интересы купцов, жаждавших монополии на пушную торговлю, совпали со стремлением короля Генриха IV не допустить английского господства в регионе. Колониальный проект в районе реки Святого Лаврентия возобновили. В 1608 году Пьер дю Гуа де Монс, получивший монополию на торговлю пушниной и титул генерал-лейтенанта Новой Франции, поручил Самюэлю де Шамплену основать там колонию. Шамплен, хорошо знавший регион, основал 3 июля 1608 года Квебек. Место было выбрано не случайно: здесь сходились торговые пути, природные укрепления обеспечивали надежную защиту, плодородные земли сулили богатые урожаи, а глубокая река позволяла морским судам подходить к самому берегу. Из трех десятков французов, составивших первое население фактории, суровую зиму пережили только восемь. Но все же поселение не исчезло. Шамплен, движимый мечтой отыскать путь в Китай, использовал Квебек как базу для исследования верховьев реки Святого Лаврентия. Понимая важность добрых отношений с коренными жителями, он в июле 1609 года заключил союз с алгонкинами и гуронами, поддержав их в битве с ирокезами у озера Шамплейн. Этот шаг позволил продолжить колонизацию вдоль реки, основать в 1611 году Монреаль и создать обширную сеть пушной торговли, простиравшуюся до Великих озер и к подступам Гудзонова залива.
В 1627 году благодаря влиянию кардинала Ришелье удалось привлечь крупных инвесторов для создания Компании ста акционеров, более известной как Компания Новой Франции. Компания получила 15-летнюю монополию на торговлю пушниной и сеньориальные права над колониальными землями, взяв на себя обязательство переселить туда 4000 французских католиков. Однако к 1645 году компания обанкротилась, а сменившую ее «Компанию жителей» постигла та же участь. По сути, пушной промысел возобладал над колонизацией: в первой половине XVII века Новая Франция экспортировала исключительно меха, получаемые от индейцев. Ежегодно лишь два-три корабля отправлялись с пушниной в метрополию. Такая торговля не требовала значительных людских ресурсов, чем и объясняется скромная численность французского населения в Канаде – к концу 1620-х годов там проживало всего около сотни французов. Тем не менее французское присутствие в долине реки Святого Лаврентия позволило продвинуться вглубь континента: сначала к Великим озерам, а затем на юг вдоль Миссисипи, которую в 1682 году исследовал Рене-Робер Кавелье де Ла Саль. Он же основал обширную колонию Луизиану, простиравшуюся от Великих озер до Мексиканского залива. К середине XVII века основными очагами французской колонизации в Северной Америке оставались лишь Квебек, Монреаль, Ньюфаундленд и Акадия, существенно уступавшие по численности населения английским поселениям.
Первая постоянная английская колония в Северной Америке возникла одновременно с французскими поселениями. В 1607 году Лондонская Вирджинская компания организовала экспедицию для поиска золотых и серебряных месторождений, а также пути в Азию. Спустя несколько недель поисков англичане, опасаясь испанцев, возвели укрепленный форт в верховьях реки Джеймс, выбрав место прежде всего из соображений безопасности. Так появился Джеймстаун – первое английское поселение, положившее начало колонии Вирджиния. Несмотря на неблагоприятный климат и тяжелейшие испытания, включая голодную зиму 1609–1610 годов, когда были отмечены даже случаи людоедства, колония постепенно развивалась. Земельная политика Вирджинской компании способствовала притоку поселенцев – преимущественно англичан, хотя среди них были и выходцы из других стран. Культивирование табака, завезенного с Антильских островов в 1612 году, обеспечило колонии важный экспортный товар. Так сформировалась модель плантационного хозяйства, впоследствии распространившаяся на прилегающие территории Чесапикского залива.
Вторым центром английской колонизации в Северной Америке стала Новая Англия. Ее появление было связано с противодействием жесткой политике насаждения англиканства, проводимой королем Яковом I. Непримиримость властей вынудила группу пуритан покинуть родину и отправиться в Америку. На борту «Мэйфлауэра», отплывшего 6 сентября 1620 года к северным берегам Вирджинии, находились 102 пассажира – преимущественно пуритане: ремесленники и мелкие землевладельцы с семьями. После двух месяцев плавания «Мэйфлауэр» достиг берегов Америки, но севернее, чем предполагалось. Попытки добраться до Вирджинии оказались тщетными из-за ухудшения погоды и истощения припасов. Пришлось остаться на месте. Прежде чем сойти на берег, 11 ноября 1620 года взрослые мужчины подписали документ, получивший название «Мэйфлауэрское соглашение», который заложил основы управления их общиной. Вскоре они высадились на Кейп-Коде[11] и основали Плимут. Первая зима унесла жизни половины колонистов, а уцелевшие выжили лишь благодаря помощи местных индейцев, которые сами страдали от эпидемии оспы. Колония Массачусетс стала центром дальнейшего расселения англичан на юг до границ Новых Нидерландов.
В начале XVII века голландские мореплаватели, движимые мечтой отыскать путь в Азию, обосновались в долине реки Гудзон. В 1614 году они воздвигли Форт Оранж, а спустя 12 лет, заключив сделку с коренными жителями, приобрели остров Манхэттен, где вскоре вырос Новый Амстердам.
Расширяя свои владения, в 1655 году голландцы присоединили колонию Новая Швеция, раздвинув границы своих территорий до берегов реки Делавэр. Основным занятием жителей Новых Нидерландов был пушной промысел, который с 1621 года находился под контролем Голландской Вест-Индской компании. Новый Амстердам отличался многонациональным населением, связывавшим его со всем Атлантическим миром. Однако в 1630-х годах усиление английского присутствия в районе Чесапикского залива и Новой Англии привело к острой конкуренции с голландцами за контроль над торговлей пушниной. Это региональное противостояние являлось отражением масштабного противоборства между Англией и Соединенными провинциями. В 1664 году, накануне Второй англо-голландской войны, английский флот без особого сопротивления овладел Новым Амстердамом. Город получил новое имя – Нью-Йорк, в честь герцога Йоркского, брата короля Карла II, ставшего владельцем этих земель. Так, к 1660-м годам Англия утвердила свое господство в Северной Атлантике, установив контроль над всем североамериканским побережьем.
Европейские поселения в Северной Америке до середины XVII века
Первая сохранившаяся до наших дней карта Америки была создана в 1500 году Хуаном де ла Косой, бывшим соратником Колумба. На ней отчетливо видны очертания материка и некоторых островов Антильского архипелага, включая Кубу и Эспаньолу. Размещенные на карте кастильские флаги и испанские названия явно демонстрировали притязания на суверенитет. В ответ португальцы в 1502 году создали планисферу Кантино, где португальские флаги отмечали присутствие страны в Бразилии и на побережье Африки, обозначая места установки падранов. Картография того времени, рожденная испано-португальским соперничеством в Атлантике, служила больше политическим целям, нежели географическим.
Осмысление Атлантического пространства представляло собой двойственный процесс: воссоздание и конструирование образа нового мира, неотъемлемой частью которого становилась топонимика. Известность Америго Веспуччи послужила причиной того, что эльзасский ученый Матиас Рингман назвал недавно открытый континент Америкой в своем труде Cosmographiae Introductio, опубликованном в 1507 году. Это название, появившееся также на карте Мартина Вальдземюллера, прилагавшейся к книге, не встретило возражений и постепенно вошло в обиход. Если во французском языке термин утвердился уже в XVI веке, то в Испании вплоть до XVIII века предпочитали говорить об «Индиях».
Колумб, не осознававший, что открыл новый континент, давал островам преимущественно христианские названия (Сан-Сальвадор, Гваделупа), имена членов королевской семьи (Фернандина, Изабелла, Хуана) или названия в честь Испании (Ла Эспаньола, ставшая Эспаньолой).
С XVI столетия в названиях колоний широко распространилось прилагательное «новый»: Новая Испания, Новая Франция, Новая Англия, Новые Нидерланды, Новая Швеция, Новая Кастилия, Новая Гранада, Новая Шотландия, Новый Брауншвейг, Новая Голландия, Новый Йорк, Новый Орлеан. Возникает вопрос: означала ли эта «новизна» простое копирование существующего, сохранение традиций или же подразумевала коренные преобразования и разрыв с прошлым? Чаще всего колонии стремились воссоздать общественное устройство метрополии, где колонисты пользовались бы теми же правами и несли те же обязанности, что и их соотечественники в Европе. Однако некоторые религиозные группы – пуритане Новой Англии и иезуиты Новой Франции – видели в американских колониях возможность создать более праведное общество, свободное от пороков Старого Света. К середине XVII века французская монархия также надеялась упростить и унифицировать управление колониями, освободившись от бремени многочисленных привилегий и исключений, характерных для метрополии.
«Давать имена местам и пространствам, рекам и озерам – значит уже в какой-то степени обладать ими», – писал Жиль Авар. Действительно, в территориальных спорах географические названия служили весомым аргументом. Например, в 1647 году губернатор Новых Нидерландов Петер Стейвесант использовал несколько карт с голландскими названиями, чтобы опровергнуть притязания англичан на подвластную ему территорию. Однако простого нанесения названия на карту было недостаточно для подтверждения владения. Ни береговая линия, обозначенная Висконте Фиджиоло в 1527 году как «Франческа», ни надпись «Новая Галлия» на карте Джироламо да Вераццано 1529 года не смогли закрепить существование Новой Франции. Это название появилось во втором отчете о путешествии Жака Картье (1535–1536), но получило широкое распространение лишь в начале XVII века – сначала в патентных грамотах 1605 года, а затем благодаря публикации «Истории Новой Франции» Марка Лескарбо в 1609 году.
Что касается англичан, то Джон Смит, помимо своей роли в основании Джеймстауна в 1607 году, внес значительный вклад в формирование представлений о ранней английской Америке. На его карте Вирджинии 1606 года был изображен индейский мир, экзотичность которого подчеркивалась изображениями местных жителей и использованием туземных топонимов. Однако десять лет спустя карта территории, прежде известной как Северная Вирджиния, а теперь ставшей Новой Англией, отражала иные намерения. В «Описании Новой Англии» уже не было и следа индейского присутствия. Названия городов были шотландскими и английскими: Лондон, Абердин, Эдинбург, Оксфорд, Кембридж… Карта теперь не просто отображала пространство, но провозглашала власть Якова I, короля Англии и Шотландии, над этими далекими землями. Переплетение названий двух королевств словно очерчивало контуры будущей Великобритании, как будто настоящее Нового Света могло предвосхитить будущее Старого Света.
Во второй половине XVII века на смену простому обозначению мест пришло время их присвоения. Стремление Жан-Батиста Кольбера укрепить королевскую власть в Новой Франции стимулировало развитие картографии. Жан-Батист Луи Франклен, королевский гидрограф и картограф Людовика XIV, внес в это дело решающий вклад. Его длительное пребывание в Канаде позволило собрать информацию и составить карту Северной Америки, опубликованную в 1688 году. На ней было отмечено более 350 топонимов, преимущественно индейского происхождения. Высокое качество этой работы подчеркивало масштабы французского присутствия, сосредоточенного в двух обширных регионах: к северу от Великих озер – «Канада, или Новая Франция» и к югу – «Луизиана». Впоследствии Франклен предложил Версалю составить региональные карты с французской транскрипцией названий и установить на местности пограничные знаки. В его понимании картография и строительство империи были неразрывно связаны.
В целом определение границ европейских колоний в обеих Америках было сложной задачей. С 1530-х годов португальский король Жуан III использовал широту для разграничения территорий различных капитанств[12] Бразилии. Она же служила ориентиром в королевских грамотах при основании английских колоний. Однако это не предотвратило возникновения споров, подобных конфликту между Мэрилендом и Пенсильванией, который потребовал вмешательства геодезистов Мейсона и Диксона, установивших в конце 1760-х годов границу между этими колониями. При этом западные территории оставались открытыми вплоть до королевской декларации Георга III 1763 года, запрещавшей колонистам селиться за Аллеганскими горами. В меньших масштабах установление границ могло быть весьма длительным процессом, как в случае с соседними владениями французов на острове Сан-Доминго и испанцев на Эспаньоле. Хотя оба народа сосуществовали с середины XVII века, окончательное соглашение о границе было достигнуто лишь в 1777 году и закреплено установкой 221 пограничного столба с надписями «Франция» с одной стороны и «Испания» с другой.
Морская топонимика играла важную роль в утверждении суверенных прав над морскими путями и рыболовными угодьями. В отличие от сухопутных территорий, где власть можно было обозначить поселениями или пограничными знаками, господство на море можно было установить лишь декларативным путем. Например, на картах отца и сына Сансонов, королевских картографов при дворе Людовика XIV, значилось «Канадское море, или море Новой Франции», омывающее обширное побережье от Вирджинии до Ньюфаундленда, в то время как «Мексиканское море, или море Новой Испании» относилось преимущественно к акватории Антильского архипелага. Подобные обозначения фактически исключали английское присутствие в этих водах (иначе говоря, англичан там не было). В свою очередь, английские карты XVII века часто содержали упоминание Mare Virginicum («Вирджинское море»). На карте Северной Америки, составленной английским картографом Германом Моллем в начале XVIII века, появилось обозначение Sea of the British Empire («море Британской империи»), простиравшееся от Каролины до устья реки Святого Лаврентия, – территория, прежде именовавшаяся Sea of the English Empire («море Английской империи»). В этой версии уже не было и намека на французское или испанское присутствие. К XVIII веку имперские морские названия в Северной Америке постепенно уступили место более нейтральным географическим обозначениям. Такой же процесс ранее произошел с картами Южной Америки и Африки, где использовались топонимы, образованные от названий прибрежных регионов (например, Гвинейский залив, Конголезский залив), без упоминания европейских держав.