Европейское потребление заатлантических товаров подразделялось на две основополагающие категории. Первую составляли сырьевые материалы, жизненно необходимые для бурно развивавшегося текстильного производства. Их импорт ознаменовал явление, которое исследователь Ютта Виммлер метко охарактеризовала как «цветовую революцию». Благодаря этому европейские покупатели обрели доступ к значительно более широкой палитре оттенков, сочетавшейся с красителями высочайшего качества. Индиго, кошениль, аннато и фернамбуковое дерево – все эти растения американского происхождения – позволили наладить выпуск синих и красных тканей с ощутимо меньшими издержками. Другим ценнейшим сырьем для текстильной индустрии выступала аравийская камедь, поставлявшаяся из южной Мавритании и северного Сенегала. Это смолистое выделение акации особенно ценилось за способность придавать изысканный блеск кожаным изделиям, а также служило незаменимым закрепителем цвета при изготовлении набивных хлопчатобумажных тканей, известных как ситцы. В силу своих уникальных свойств камедь пользовалась неослабевающим спросом у европейских текстильных мануфактур, включая те, что располагались в самом сердце континента. В сфере производства одежды североамериканские меха шли на изготовление шляп, роскошных пальто и элегантных муфт, высоко ценившихся состоятельными европейскими потребителями и служивших символом их статуса.
Второй крупной статьей заатлантического импорта являлись табак и разнообразные продовольственные товары. В начале XVI столетия, когда плантации табака существовали лишь на Испанских Антильских островах, он оставался продуктом редким, потребляемым преимущественно моряками, приобщившимися к нему в далеких странствиях. Однако стремительный взлет виргинского табачного производства в начале XVII века способствовал его триумфальному шествию по Европе. Табаку приписывали многочисленные чудодейственные целебные свойства: бытовало мнение, что выдыхаемый дым способствует изгнанию вредоносных «гуморов» из организма и способен оградить от эпидемических миазмов, создавая вокруг курильщика своего рода невидимый защитный ореол. Последовавшее снижение цен сделало табак доступным и для простого люда, о чем красноречиво свидетельствует впечатляющий рост его потребления – в 2,5 раза, доходя до приблизительно 57 000 т ежегодно к концу XVIII века на Европейском континенте. Таким образом, табак стал первым американским продуктом, снискавшим поистине массовый спрос среди европейцев, еще прежде, чем их внимание привлекли заокеанские пищевые диковинки.
При первом соприкосновении с экзотическими пищевыми продуктами европейцы неизменно задавались вопросом об их влиянии на здоровье, а порой испытывали и откровенные опасения. Их потребление также становилось поводом для оживленных моральных и экономических дискуссий о природе роскоши, особенно в тех случаях, когда товары приходилось импортировать из-за морей. Изначально высокие цены на экзотические яства ограничивали их потребление узким кругом элит, однако с течением времени, благодаря как социальному подражанию, так и постепенному удешевлению, к ним получили доступ и менее состоятельные слои населения. Тем не менее для успешного укоренения новых продуктов на европейской почве требовалось, чтобы они могли органично вписаться в уже существующие, привычные модели потребления. Именно так сложилась судьба малагетты – пряности, уступавшей по качеству прославленному восточному перцу, но обладавшей неоспоримым преимуществом в виде значительно более низкой цены. Эта пряность, родиной которой были окрестности современной Сьерра-Леоне, стала объектом растущего спроса уже во второй половине XV века и даже дала название целому региону – Перцовый берег, Перечный берег или Малагетта. Среди прочих американских новинок заметное место заняла индейка, прочно утвердившаяся в рационе испанской знати в течение первой четверти XVI века, а затем стремительно распространившаяся по всей Европе, войдя в состав множества изысканных кулинарных рецептов. Сходство индейки с привычными, но статусными гусем и павлином, которые украшали столы лишь высшей аристократии, а также успехи в ее разведении на европейской земле привели к существенному снижению ее стоимости и значительному расширению круга потребителей.
Совершенно иначе сложилась судьба картофеля. Обнаруженный в 1539 году в Перу, он, по всей видимости, стал употребляться в пищу в Севилье лишь с 1573 года. Однако этот корнеплод долгое время вызывал глубокое недоверие. Произрастая под землей, сокрытый от людских глаз и словно бы принадлежащий иному, подземному, миру, он подозревался в способности вызывать распространение болезней. В XVII веке картофель возделывался преимущественно в бедных, малоурожайных регионах и обычно шел на корм скоту или же служил пищей отчаяния во времена неурожаев. И все же его исключительная урожайность не могла не привлечь внимание прозорливых властей и агрономов, что способствовало его постепенному, хотя и медленному включению в рацион народных масс Северо-Западной Европы. Хотя потребление картофеля начало набирать обороты в течение XVIII века, его активным продвижением занимались видные представители просвещенной элиты, такие как Карл Альстремер в Швеции или Антуан Пармантье во Франции, видевшие в нем ключ к решению проблемы продовольственных кризисов в условиях демографического роста и бурного развития агрономической науки. Подобно картофелю, иные американские культуры – кукуруза и фасоль – со временем также интегрировались в повседневный рацион европейских простолюдинов, пройдя через периоды акклиматизации различной продолжительности. В свою очередь, европейцы успешно интродуцировали и распространили на Американском континенте виноград, цитрусовые, рис и, что особенно важно, сахарный тростник.
Сахар же стал тем продуктом американского происхождения, который получил наиболее феноменальное распространение. Примечательно, что сахар редко употребляли в чистом виде – для его потребления требовалось смешивание с другими ингредиентами, что открывало безграничный простор для кулинарного творчества. Сам сладкий вкус прочно ассоциировался с изысканным лакомством и символизировал переход от утилитарной пищи, необходимой для выживания, к пище, доставляющей удовольствие, порой граничащее с откровенным чревоугодием. Несмотря на существенный прогресс, достигнутый в производстве сахара на португальских островах Атлантики, он продолжал оставаться предметом роскоши в середине XVI века, прежде чем постепенно превратиться в продукт широкого потребления. Динамика роста была впечатляющей: если в 1670 году импорт сахара в Европу составлял около 10 000 т, то к 1720 году эта цифра достигла 50 000 т, а к концу 1780-х годов и вовсе взлетела до 250 000 т.
Англичане питали особое пристрастие к сахару. Если в начале XVIII столетия по объему импорта в стоимостном выражении он уступал лишь индийскому текстилю, то к 1770-м годам сахар уверенно выбился в лидеры британского ввоза. К 1800 году среднедушевое потребление сахара в Англии достигало впечатляющих восьми кг в год, тогда как на континенте этот показатель едва достигал 800 г на человека. Технологический прогресс в области рафинирования сахара обусловил появление разнообразных его сортов: более доступные по цене коричневый сахар и сахар-песок соседствовали с дорогостоящим белым рафинадом.
Сладкий продукт находил применение в несметном количестве кондитерских изделий, кремов, варений, освежающих лимонадов, густых сиропов, шербетов и иных лакомств. Однако подлинным триумфом сахара стало его сочетание с напитками, обладающими природной горечью, – чаем, шоколадом и кофе, которые он преображал, придавая им совершенно новое вкусовое измерение.
На протяжении XVIII века потребление чая в Европе возросло в 40 раз, шоколада – в шесть с половиной, а кофе – в 60 раз. С шоколадом европейцы впервые соприкоснулись в Мексике, где его употребление являлось неотъемлемой частью религиозных ритуалов. В Испанию это экзотическое лакомство было завезено ориентировочно в 1520 году и поначалу распространялось как диковинка. Так он достиг Рима, где в 1594 году его отведал Папа Климент VIII. К началу XVII века шоколад появился в Испанских Нидерландах, а примерно к 1650 году – в Париже и Лондоне. В ту эпоху ему приписывали выраженные терапевтические свойства, и некоторое время его даже рекомендовали к использованию в косметических целях. Мария-Терезия, испанская инфанта и супруга Людовика XIV, была истинной ценительницей шоколада, что в немалой степени способствовало его популяризации в аристократических кругах.
Чашка шоколада, или Герцог де Пантьевр и его семья. Луи-Мишель Ван Лоо. Версальский дворец, 1768 год
На всем протяжении XVIII столетия шоколад оставался напитком европейской элиты, за исключением Испании, где он снискал более широкую народную любовь. Употребление шоколада также предоставляло возможность продемонстрировать аристократическое изящество и утонченность вкуса посредством использования роскошной, специально предназначенной для этого утвари и посуды.
Существовали различные манеры дегустации шоколада: одни отступали от индейских традиций, обогащая напиток сахаром и молоком, другие же, напротив, стремились к аутентичности, добавляя измельченный перец чили. В твердой форме шоколад начали употреблять уже в 1670-х годах – так называемые испанские рулеты, – и он постепенно утверждался в качестве изысканного лакомства на протяжении всего XVIII века, вплоть до зарождения промышленного производства шоколада с 1770-х годов во Франции, Соединенных провинциях, Швейцарии и Англии.
Однако пальма первенства среди экзотических напитков, покоривших Европу, принадлежала кофе, стоимость которого была в два-три раза ниже, нежели у шоколада. Кофе, родиной которого считается Йемен, появился в Венеции около 1615 года, достиг Парижа примерно к 1643 году, а Лондона – в 1651 году. Начало его культивирования в Бразилии и на Антильских островах значительно ускорило его распространение в Европе с начала XVIII века. Импорт кофе демонстрировал стремительный рост, превысив к концу столетия отметку 50 000 т. За исключением Великобритании, где чай прочно удерживал позиции, кофе снискал огромную популярность во всей остальной Европе. Это, в частности, способствовало процветанию Бордо, ставшего крупным портом реэкспорта доминиканского кофе в северные регионы континента. Кофе прочно вошел и в быт простого люда, о чем свидетельствует частое упоминание специальной утвари (кофейников, кофемолок) в посмертных описях имущества, в том числе и в сельской местности. Он стал непременным атрибутом утренней трапезы, употребляемый, как правило, с молоком и сахаром. К концу 1780-х годов среднестатистический парижанин потреблял 1,8 кг кофе в год, что значительно превосходило потребление какао – всего 170 г на человека. Сходная диспропорция наблюдалась и в масштабах всего континента: годовое потребление кофе в Европе превышало 54 000 т, тогда как потребление какао составляло лишь 6000 т.
Распространение экзотических напитков и лимонадов обусловило появление во второй половине XVII века в крупных европейских городах – Лондоне, Амстердаме, Париже – нового типа заведений: кафе. Именно в Париже в 1689 году распахнуло свои двери знаменитое кафе «Прокоп». Неуклонная тенденция к снижению цен на колониальные напитки стимулировала рост числа подобных заведений. Если в Париже в 1720 году насчитывалось 380 кафе, то к исходу столетия их количество приблизилось к 700. Изначально кафе возникали преимущественно в портовых городах, но постепенно к началу XIX века они проникли и вглубь континента, достигнув даже сельских поселений. Увлечение экзотическими напитками превратилось в поистине общеевропейский феномен, хотя и распространялось с некоторым временным лагом между странами, активно вовлеченными в американскую торговлю, как Франция, и государствами, стоявшими несколько в стороне от этих процессов, подобно Швеции или Швейцарии, где кофе начал завоевывать популярность лишь во второй половине XVIII века.
Антрополог Сидни Минц особо подчеркивал стимулирующее и аддиктивное воздействие того, что он метко назвал «пищевыми наркотиками», – табака и экзотических напитков. Возможность приобретать эти товары в небольших количествах, по его мнению, мотивировала даже наименее обеспеченные слои населения к более усердному труду, дабы не только обеспечить себе пропитание, но и позволить небольшие вкусовые радости. Эта тенденция активно подкреплялась нарождающейся рекламой, которая живописала благотворное влияние этих продуктов на здоровье и их роль в формировании социальной идентичности потребителя. В конечном счете, помимо кардинального изменения вкусовых предпочтений в европейской кулинарии, где сладость постепенно вытеснила пряность, экзотические продукты способствовали формированию новой социально-экономической парадигмы: «работать больше, чтобы потреблять больше».
Начиная с XV столетия европейцы наладили поставки товаров в Африку, преследуя цель приобретения рабов. Данная торговля, впрочем, занимала скромное место в общей структуре их коммерческих операций: к примеру, в начале XVIII века на ее долю приходилось лишь около 2 % от всего внешнеторгового оборота Англии, а для Франции этот показатель был и того меньше. Ассортимент товаров, предназначавшихся для обмена на невольников, был весьма широк, насчитывая от 100 до 150 различных наименований, и формировался с учетом специфических запросов африканского рынка. В структуре европейского экспорта и реэкспорта в Африку преобладали потребительские товары. Ведущей статьей экспорта являлись текстильные изделия, составлявшие от 50 до 60 % от общего объема грузов. В этой обширной категории особым спросом пользовались легкие ткани нидерландского и английского производства, зачастую специально изготовленные для африканского потребителя, а также силезское полотно, высоко ценившееся на Золотом Берегу. Европейцы также активно осуществляли реэкспорт красочных хлопчатобумажных тканей индийского происхождения, которые, впрочем, довольно скоро стали объектом искусной имитации на мануфактурах Запада. Примечательно, что на островах Зеленого Мыса (Кабо-Верде) даже были заложены хлопковые плантации, продукция которых – готовая одежда – предназначалась для обмена на рабов на Африканском континенте. Примечательно, что приобретение европейских тканей африканским населением диктовалось не столько насущной необходимостью, соображениями качества или ценовой доступности, сколько выраженным пристрастием к предметам роскоши. В действительности многие европейские путешественники и торговцы того времени с похвалой отзывались о высоком качестве и художественном исполнении местных африканских тканей. Благодаря активной конкуренции между европейскими поставщиками африканские покупатели развили в себе способность тонко разбираться в предлагаемых товарах и без колебаний отвергали продукцию низкого качества. То, что иностранные коммерсанты могли порой счесть «капризом» или «причудой», на деле являлось проявлением экспертной требовательности, о чем красноречиво свидетельствует запись француза Вийо де Беллефона, датированная 1667 годом: «Они обладают столь глубокими познаниями о товарах, что способны с безошибочной точностью определить, была ли шелковая ткань окрашена в Лейдене или в Харлеме». Известны также случаи, когда импортные ткани намеренно распускались на нити, которые затем использовались местными мастерами для создания новых, оригинальных полотен.
Наряду с текстилем африканский рынок служил важным направлением сбыта и для других промышленных товаров, доля которых в общем объеме грузов составляла 10–12 %. Сюда относились как сырьевые материалы, например железные или медные прутья, служившие заготовками для изготовления инструментов, так и готовые изделия – скобяные товары, разнообразная стеклянная посуда и зеркала. Огнестрельное оружие и порох также представляли собой регулярно экспортируемую в Африку товарную группу, на которую приходилось от 7 до 9 % поставок. В абсолютных цифрах объемы продаж ружей на Африканском континенте продемонстрировали впечатляющий рост: с 15 000–20 000 единиц в год около 1680 года до 190 000 единиц столетие спустя.
Алкогольные напитки (вина и крепкие спиртные напитки), занимавшие 10–12 % в структуре импорта, образовывали еще одну значимую товарную категорию. Крепкие дистиллированные напитки были для Африки новинкой и первоначально находили применение преимущественно в рамках религиозных ритуалов, прежде чем войти в широкое употребление начиная с 1660-х годов. «Без бренди нет торговли» (англ.Without brandy no trade), – так в 1680 году утверждал служащий Королевской Африканской компании, осуществлявший свою деятельность в Гамбии. Спрос на алкоголь неуклонно возрастал, особенно в регионе Золотого Берега, куда направлялось две трети из 7,5 миллиона литров алкогольной продукции, импортированной в Африку в период между 1680 и 1713 годами. Значимость африканского спроса на спиртное не ускользнула и от внимания североамериканских колонистов, которые наладили экспорт рома, производимого из патоки, поставляемой с Антильских островов, с целью приобретения невольников. Наибольшую активность в этой специфической торговле проявляли работорговцы из Род-Айленда, реализовавшие на африканском рынке более 40 миллионов литров рома в период с 1719 по 1807 год. Ром, однако, был не единственным американским товаром, экспортируемым в Африку. В XVIII веке бразильцы, например, практиковали прямые поставки золота в Анголу для закупки невольников.
Табак, в отличие от некоторых других товаров, как правило, проходил через метрополии, подвергаясь реэкспорту, за исключением случаев, когда его происхождение было бразильским. В 1728 году, наблюдая за стремительно растущим увлечением табаком в Европе, отец Лаба высказал предположение, что подобная «страсть» неминуемо охватит и Африку. И действительно, табак приобрел там значительную популярность, а местные ремесленники освоили изготовление курительных трубок из слоновой кости или глины, адаптируя способы его употребления к местным традициям. Подобно алкоголю, табак ценился прежде всего как психотропное вещество. В отношении этого продукта, как и многих других, конкурентная борьба между европейскими торговцами позволяла африканским покупателям извлекать выгоду из относительного снижения цен и улучшения качества предлагаемых товаров.
Американские товары также способствовали повышению престижа представлявших их европейцев. Так, например, Андре Брю, занимавший пост директора французской фактории в Сенегале, в 1698 году угостил шоколадом короля Галама, что, несомненно, произвело впечатление. Кроме того, европейцы, обладая развитыми логистическими возможностями, активно участвовали в удовлетворении регионального спроса на собственно африканские товары. Они осуществляли каботажное судоходство и были вовлечены во внутриафриканскую торговлю, порой достигавшую весьма значительных масштабов, как, например, в случае транспортировки железа из Сьерра-Леоне в Сенегамбию или меди из Конго в Дагомею.
Наиболее же глубокие трансформации в потребительских привычках населения Атлантического побережья Африки затронули сферу питания. И если европейцы способствовали распространению некоторых африканских сельскохозяйственных культур в Америке – таковы, например, ангольский горох или бананы, – то встречный поток агрокультур из Нового Света в Африку был куда более значительным и судьбоносным. На африканскую землю прибыли ананасы и арахис, однако наиболее устойчивое и преобразующее воздействие оказали кукуруза, батат и маниок. Эти новые культуры сравнительно рано появились на португальских островах, расположенных у африканского побережья, благодаря налаженным связям с Бразилией, а затем постепенно распространились и в прибрежных регионах континента. Их внедрение коренным образом изменило аграрный ландшафт Западной Африки и существенно обогатило рацион питания ее жителей.
Американские агрокультуры первоначально культивировались наряду с просом, сорго и рисом, но постепенно вытеснили их, заняв доминирующее положение. Этому способствовали их повышенная устойчивость к климатическим колебаниям и более высокая урожайность. Уже в XVIII веке кукуруза утвердилась в качестве основной зерновой культуры в регионе Золотого Берега. Ее употребляли в пищу в обжаренном виде, смешивали с другими злаками или использовали для приготовления пива. Маниок и батат также быстро прижились, вытеснив традиционный для региона ямс – другую клубнеплодную культуру. Работорговля сыграла ключевую роль в распространении и адаптации американских растений, поскольку трансформировала продовольственные нужды регионов, служивших перевалочными пунктами для пленников перед их отправкой в Америку. Рост сельскохозяйственного производства стал необходимым условием для расширения масштабов работорговли. Исследование, проведенное в Уиде, наглядно продемонстрировало связь между региональными аграрными изменениями, внедрением кукурузы и маниока и интенсификацией вывоза невольников. Действительно, капитанам невольничьих судов требовалось закупать провизию для трансатлантического перехода, причем эта пища должна была сохранять свои питательные свойства на протяжении нескольких недель. Это обстоятельство стимулировало развитие производства кукурузной и маниоковой муки, способной храниться несколько месяцев.
Хотя промышленные товары и ввозились в Африку, континент обладал достаточно развитым ремесленным сектором, способным удовлетворить внутренний спрос. Масштабная торговля, являвшаяся прерогативой элит, позволяла им обогащаться и обретать возможности для перераспределения благ – что имело фундаментальное значение в обществах, построенных на родственных связях. Заморские товары повышали престиж их владельцев; этим объясняется популярность украшений и бус, часть которых поступала даже из Индии. Существовали также модные веяния, обусловливавшие региональные различия в спросе и колебания вкусов потребителей. Последствия атлантической работорговли для африканской экономики давно являются предметом оживленных дискуссий и даже острых споров. Один из краеугольных вопросов касается воздействия импорта европейских товаров на африканское ремесленное производство. Хотя объемы импорта европейских товаров и их низкая стоимость могли подорвать или ослабить местное ремесленное производство, обогащение прибрежных сообществ, и в особенности их элит, могло, в свою очередь, стимулировать рост спроса, который благоприятствовал и африканским производителям.
В отличие от Африки, где присутствие иноземцев было ограниченным, американский рынок характеризовался сосуществованием двух основных групп потребителей с различными моделями поведения: коренных жителей и потомков европейских переселенцев.
На заре взаимодействия в Северной Америке отношения между индейцами и европейцами строились на обмене товарами, представлявшими взаимную ценность. Металлические изделия – котлы, ножи, топоры, – а также бусы, привезенные европейцами, выменивались на шкуры, добытые местным населением. К немалому изумлению европейцев, их торговые партнеры ценили медь, стеклянные и фарфоровые бусы значительно выше золота или шелка, которые в индейских обществах не считались атрибутами особого престижа. Эти ранние контакты и торговые операции вели к любопытному переосмыслению функционального назначения предметов. Нередко индейцы разбирали металлические котлы, используя их фрагменты для изготовления наконечников стрел или амулетов. В свою очередь, коренные американцы воспринимали бобровые шкуры как товар вполне обыденный. В такой меновой торговле каждая из сторон пребывала в убеждении, что отдает предметы малой ценности, получая взамен нечто куда более значимое.
По мере расширения контактов рос и ассортимент европейских товаров, включавший текстиль, оружие и алкоголь. В Новой Франции, ввиду малочисленности колонистов, поддержание союзнических отношений с автохтонным населением требовало регулярных подношений. Колониальные администраторы отсылали во Францию образцы товаров, дабы метрополия поставляла изделия, в наибольшей степени отвечающие вкусам их туземных партнеров. Особенно ярко это проявлялось в случае текстильных изделий – основного предмета обмена с коренным населением, – для которых европейские мануфактуры разрабатывали специальные образцы. Англичане уже в XVII столетии достигли в этом деле значительных успехов благодаря своим «эскарлатинам» – ярко-красным одеялам, тогда как французский аналог синего цвета пользовался куда меньшим спросом.
Коренные потребители оценивали ткани прежде всего по их блеску и качеству отделки, при этом их предпочтения варьировались в зависимости от региона. Если обитатели Канады благоволили к бусам ярких расцветок, то жители Гвианы выше ценили белые и бледно-голубые оттенки. Коренные жители северных территорий не были знакомы с процессами ферментации, дающими крепкие спиртные напитки; и даже на юге, где уже производился собственный алкоголь, европейская «огненная вода» пользовалась неослабевающим спросом. Коренные американцы употребляли крепкий алкоголь вне контекста трапез. Опьянение, служившее целью такого потребления, зачастую ассоциировалось с шаманским опытом в рамках религиозных ритуалов. «Пьяный человек – это священная личность», – писал Бугенвиль в 1750-х годах. Спрос коренного населения на европейские товары следует рассматривать не только как проявление свободного выбора, но и как фактор подспудной, однако неуклонной колонизации. Это особенно касалось периферийных районов европейских владений в Северной Америке, где алкоголь, одежда и металлические орудия труда порождали материальную зависимость, которая, в свою очередь, влияла на общий баланс сил между европейцами и автохтонным населением.
Европейские элиты, осевшие в Америке, в целом сохраняли потребительские привычки своих метрополий. Состоятельнейшие плантаторы Ямайки организовывали свой быт в строгом соответствии с образцами, принятыми в метрополии. Однако большинство колонистов в тропических регионах адаптировали свой гардероб, отдавая предпочтение более легким тканям светлых тонов, тогда как в зонах с умеренным климатом одежда оставалась практически идентичной европейской, вплоть до следования тем же модным веяниям. Неудивительно, что многие путешественники, посещавшие Америку, отмечали разительное сходство в одежде по обе стороны Атлантики. В отличие от рабов, занятых на плантациях или в мастерских, домашняя прислуга обязывалась носить добротную одежду, свидетельствующую о состоятельности своего хозяина.
Коренные американцы, со своей стороны, нередко демонстрировали своего рода вестиментарный синкретизм: они использовали европейские ткани, но приспосабливали их к собственным традиционным лекалам и обычаям. Как отмечал Роберт Дюплесси, потребление одежды в американском мире отличалось двойственностью: с одной стороны, наблюдалась стандартизация, ибо Европа продолжала служить эталоном, а с другой – происходила диверсификация стилей в зависимости от социальной принадлежности. В Испанской Америке, со свойственным ей значительным числом метисов, демонстративное обладание предметами европейского происхождения приобретало символическую ценность, многократно превышавшую их реальную стоимость или практическую пользу. Потребление «на европейский манер» становилось способом утвердиться в качестве представителя белой расы в обществах, где социальное положение определялось цветом кожи. И хотя до XVIII столетия расовые различия не трактовались сугубо в «генетических» категориях (как мы бы сказали сегодня), одежда выступала важнейшим маркером социальной идентификации для метисов.
Свободные цветные женщины с детьми и слугами на фоне пейзажа. Агостино Бруниас. Около 1780 года. Бруклинский музей, Нью-Йорк
Ношение европейской одежды являлось своеобразной декларацией определенного социального статуса, манифестацией идентичности. Вместе с тем оно регламентировалось законами о роскоши, призванными не только утверждать социальные различия, но и поддерживать расовую иерархию. Так, в XVI веке в Мексике чернокожим женщинам возбранялось носить роскошные наряды и украшения, если только они не состояли в браке с испанцами; равным образом им не дозволялось облачаться в одеяния коренных жительниц, за исключением случаев замужества за представителем местного населения. Запрет на жемчуг, золотые украшения и излишне яркие цвета в одежде для лиц неевропейского происхождения действовал во всех колониальных обществах, практиковавших рабство. Необходимо было с первого взгляда определять социальный и расовый статус индивида, и ношение «неподобающей» одежды не должно было этому препятствовать. Впрочем, исследования домашних интерьеров свидетельствуют, что местные ткани, обычно доступные малоимущим слоям населения, могли находить применение и в домах более состоятельных граждан, но исключительно для внутреннего, скрытого от посторонних глаз обихода.
Питанию отводилась и демонстративная роль, ибо, как полагали в ту эпоху, оно определяло самую природу человека, воздействуя на телесные гуморы. Для белых испанцев надлежащее питание, то есть потребление европейской снеди, мыслилось своего рода заслоном от тлетворного влияния окружающей среды, каковое при недостатке должной осмотрительности могло бы приблизить их к состоянию коренного населения. Так, в Венесуэле белые, располагавшие соответствующими возможностями, ели пшеничный хлеб, пили шоколад и вино, тогда как менее состоятельные слои населения, отличавшиеся более темным цветом кожи, довольствовались кукурузой, горохом и напитками, приготовленными из сброженного сока сахарного тростника.
Вино неизменно оставалось одним из насущных запросов европейцев в Америке. Возраставшее потребление жителями британских владений обеспечило триумф мадеры, пользовавшейся льготным налогообложением в соответствии с англо-португальским договором 1703 года. Англичане как в метрополии, так и в колониях отдавали предпочтение именно этому напитку, который прочно ассоциировался с утонченностью вкуса. На долю мадеры приходилось 64 % всего вина, ввезенного в континентальную Английскую Америку в период с 1700 по 1775 год. Торговля ею порождала особые коммерческие пути, основывавшиеся на существовании торговых сетей, умевших чутко реагировать на вкусы различных групп потребителей. На протяжении XVIII столетия винный рынок претерпел значительные усложнения: так, если в Филадельфии отдавали предпочтение полнотелым золотистым винам, то в Нью-Йорке повышенным спросом пользовались напитки более янтарных оттенков и сладкие, тогда как в Каролине и Виргинии ценились вина бледные и сухие. Рост популярности вина в колониях надлежит рассматривать в контексте общего экономического подъема континентальной Английской Америки, начавшегося в 1730-х годах. К началу Войны за независимость средняя стоимость импорта на душу населения возросла на 30 %.
Британский рынок в Америке предъявлял все возрастающие требования как к количеству, так и к качеству товаров, что, по наблюдению историка Тимоти Брина, содействовало материальной и социальной англизации Тринадцати колоний, знаменуя собой формирование обширного англо-американского трансатлантического рынка. В 1760–1770-х годах до 90 % импорта из Великобритании приходилось на долю промышленных или полупромышленных товаров. К ним присовокуплялись некоторые виды сырья (как то: уголь, соль) и незначительное количество продовольственных товаров. Среди наиболее востребованных товаров из метрополии значились шерстяные ткани, бобровые шляпы, готовое платье, набивные хлопчатобумажные ткани, фаянсовая посуда, сахар и разнообразный инструментарий.
На самом деле не существовало практически ничего, что Тринадцать колоний не были бы в состоянии произвести самостоятельно или же получить посредством торговли с Антильскими островами. Более того, потребительский спрос достиг таких масштабов, что наряду с импортом из метрополии деятельно развивался и местный производственный сектор. Данное обстоятельство, вне всякого сомнения, сыграло свою немаловажную роль в становлении особой американской креольской идентичности, отличной от британской, начиная с середины XVIII столетия. В условиях нараставшей после Семилетней войны напряженности в отношениях с метрополией колонисты все яснее сознавали, что их потребительская мощь способна обратиться в весомый рычаг воздействия. В 1766 году Бенджамин Франклин заверил британскую Палату общин, что американский импорт из Великобритании представляет собой «не насущную потребность, а лишь удобство и излишество», особо подчеркнув, что колонии вполне в силах производить все потребное самостоятельно. Таким образом, потребление трансформировалось в политический довод и действенное средство давления, грозная эффективность коего со всей очевидностью проявилась в бойкоте британского импорта, инициированном в 1768 году.
Атлантический мир отнюдь не представлял собой замкнутой системы, вопреки огромным просторам океана и его побережий. Деятельность человека в этом обширном регионе стимулировала как производство товаров, так и формирование потребностей, которые органично вплетались в ткань глобальных связей, ознаменовавших собой ранние этапы мирового процесса глобализации.
Реэкспорт тропических товаров, осуществляемый Францией и Нидерландами, способствовал значительному оживлению рынка, охватывавшего пространство от Центральной и Северной Европы вплоть до России, равно как и страны Леванта. Торговые отношения с Восточным Средиземноморьем претерпевали глубокие трансформации по мере становления атлантической экономики, чьими опорными пунктами стали такие ключевые порты, как Марсель, Генуя и Триест. Экспорт сахара и кофе из Леванта пришел в упадок, не выдержав конкуренции со стороны Бразилии и Антильских островов. Американский сахар, будучи на 30–40 % дешевле сирийского аналога, прочно утвердился на османском рынке уже в первой половине XVIII столетия.
Другим американским товаром, снискавшим значительный коммерческий успех, стал кофе, хотя и ему пришлось выдерживать серьезное соперничество с йеменской продукцией. Первые партии антильского кофе достигли Каира в 1737 году, а в течение последующего десятилетия распространились по территории Османской империи. К началу 1750-х годов антильский кофе уже регулярно поставлялся в Дамаск. Будучи на 30–35 % доступнее мокко, он получил особенно широкое распространение в 1770-х годах, чему способствовал стремительный рост объемов производства на Сан-Доминго. Треть реэкспорта кофе из Марселя предназначалась для Леванта, обеспечивая потребности Константинополя, Дунайских княжеств, Греции, Персии и даже удаленных территорий Персидского залива. В странах Ближнего Востока востребованы были и другие американские товары, в первую очередь растительные красители, особенно индиго с Антильских островов и из Каролины, постепенно вытеснившие своего индийского конкурента. Упоминания заслуживают и колумбийские изумруды, высоко ценимые в османском, персидском и могольском ювелирном искусстве.
Прибытие Васко да Гамы в Каликут 21 мая 1498 года проложило новый морской путь, которым в Европу и Атлантический мир устремились индийские ткани и разнообразные товары с Дальнего Востока. Особой популярностью среди них пользовались коленкоры – хлопчатобумажные ткани, широко известные как индийские ситцы. Эти изделия – яркие, с характерным отливом, прочные и долго не терявшие насыщенности цвета – стоили дешевле шелка и отличались большей мягкостью, нежели шерсть и лен. Завоевав широкую популярность в Европе с середины XVII века, они, благодаря своей легкости, уже в тот период снискали неизменный спрос у колонистов тропической Америки. Так, мадрас – ткань из смесовых волокон шелка и хлопка – снискал особую популярность среди креольского населения Французских Антильских островов уже в начале XVIII столетия. В тот же период потребление индийских тканей охватило и коренное население Американского континента.
Восточный текстиль являлся неотъемлемой статьей работорговых операций в Африке, пользуясь там исключительным и устойчивым спросом. На долю индийских хлопчатобумажных тканей приходилось до 30–40 % стоимости французских и британских торговых грузов, предназначенных для африканского рынка. Существовало порядка 30 различных типов тканей, потребительские предпочтения в отношении которых варьировались в зависимости от конкретного региона, что побуждало европейских коммерсантов размещать специальные заказы у восточных ткачей для получения товаров, наиболее востребованных на Африканском континенте. Производство хлопчатобумажных тканей, имитирующих индийские образцы, хотя и набирало обороты во Франции и Великобритании, их европейские аналоги так и не смогли в полной мере удовлетворить африканский спрос. Более того, после завершения Семилетней войны возобновление британской работорговли в Африке ознаменовалось специальными директивами Ост-Индской компании об увеличении импорта аутентичных индийских тканей. Другим важнейшим товаром из бассейна Индийского океана, игравшим ключевую роль при покупке невольников на африканском побережье, были раковины каури. Эти небольшие раковины, доставляемые с Мальдивских островов европейскими купцами, регулярно посещавшими данный регион, впоследствии реэкспортировались в Западную Африку, где выполняли функцию своеобразной валюты. Неоспоримое их достоинство заключалось в невозможности подделки, устойчивости к порче и неизменности с течением времени. Для приобретения одного невольника требовалось от нескольких сотен до нескольких тысяч раковин каури. На последующих этапах торговых операций горсть раковин соответствовала минимальной расчетной единице, облегчая осуществление мелких сделок.
Взаимоотношения Атлантического мира с Восточной Азией подчинялись иной логике товарообмена. Значительная часть товаров транспортировалась морским путем вокруг Южной Африки, прежде чем, достигнув Европы, быть реэкспортированной; другая же часть перевозилась по тихоокеанскому маршруту посредством знаменитого «манильского галеона». Этим термином традиционно именовались испанские торговые конвои, которые совершали протяженное пересечение Тихого океана, следуя маршрутом, проложенным в середине 1560-х годов. Они связывали Акапулько на западном побережье Мексики с Манилой, основанной испанцами в 1571 году. Преодоление этого пути занимало два-три месяца, сопряженных с немалым риском, а отправление из Мексики в летний период грозило судам столкновением с разрушительными тайфунами у берегов Азии. Испанское торговое сообщение по линии Акапулько–Манила, равно как и голландские и португальские морские пути в Индийском океане, существенным образом содействовали проникновению американских сельскохозяйственных культур в Азию.
Картофель, завезенный в Китай еще в XVI столетии, возделывался на землях, малопригодных для традиционного рисоводства. К началу XVII столетия он проник также в Индонезию и Японию. В 1772 году батат сыграл спасительную роль в предотвращении голода на японском острове Хонсю, чьи рисовые поля подверглись опустошению вследствие катастрофического нашествия саранчи. Китайцы с успехом освоили возделывание кукурузы, перца, арахиса и маниока – все эти культуры прижились в Азии значительно легче и быстрее, нежели в Европе, что во многом объяснялось насущными потребностями многочисленного и постоянно растущего населения в продовольствии.
Одним из культурных растений, обретших особую популярность в Восточной Азии, стал табак. Проникнув в регион в 1560–1570-х годах первоначально по португальскому морскому пути через Индийский океан, он впоследствии распространился через Тихий океан и по Великому шелковому пути, достигнув в конечном счете Пекина. Культивирование табака началось на юго-востоке Китая в начале XVII столетия, а затем эта практика охватила Японию и Корею. Подобно тому, как это происходило в Европе, появление табака спровоцировало оживленные дискуссии о его достоинствах и пагубных свойствах – дебаты, подогреваемые сведениями, привнесенными европейцами, которые, в свою очередь, почерпнули их у коренных народов Америки.
Торговый маршрут манильского галеона прочно связал американские континенты не только со всей Юго-Восточной Азией и китайским миром, но и с португальскими коммерческими сетями, организованными из Макао. В обратном направлении азиатские товары могли достигать Европы, минуя американский транзитный узел. Испанцы отдавали предпочтение пути, включавшему пересечение Тихого океана, затем сухопутный переход через Центральную Америку и, наконец, плавание через Атлантику, дабы избежать рискованного и продолжительного морского путешествия через Магелланов пролив или вокруг мыса Горн.
Такая конфигурация торговых путей обусловила тот факт, что элиты Новой Испании, в особенности жители Мехико, обладали привилегированным доступом к азиатским товарам, что находило яркое отражение в их выраженном пристрастии к китайскому шелку. Среди наиболее востребованных товаров, прибывавших из Манилы, значились шелк, фарфор, декоративные ширмы, лакированная мебель, а также индийский текстиль. Анализ описей товаров в магазинах Мехико и наследственного имущества частных лиц свидетельствует о весьма широкой доступности азиатских изделий. Транстихоокеанская торговля переживала период особого расцвета между 1580 и 1630 годами. В начале XVII века на долю шелка приходилось 99 % стоимости азиатского текстиля, поступавшего в Акапулько. Насыщение рынка Новой Испании стимулировало реэкспорт этих товаров в Севилью. Помимо тканей, в Новую Испанию из Манилы ввозились также шелковичные черви и передавались технологии шелководства. В городе Пуэбла-де-лос-Анхелес, расположенном к югу от Мехико, после безуспешной попытки наладить производство шелка в начале XVII века получило развитие искусство изготовления и декорирования сине-белого фарфора, тщательно имитировавшего китайские образцы.
Как легальными путями, так и посредством контрабанды азиатские товары распространялись по всей Испанской Америке. Они проникали и в Северную Америку, однако туда их доставка осуществлялась преимущественно через Атлантический океан – характерным примером может служить чай, высоко ценившийся в английских колониях. Хотя транстихоокеанский путь никогда не был полностью оставлен, он существенно утратил свое былое значение с середины XVII века вследствие интенсивного роста голландской, а затем и британской торговой активности в Азии. Это позволяло доставлять восточные товары сначала в Европу, а уже оттуда реэкспортировать их в Америку.
Со своей стороны, американский и европейский рынки могли предложить лишь сравнительно ограниченный ассортимент товаров в ответ на азиатский спрос. Лишь отдельные наименования находили своих покупателей, как, например, женьшень из лесов Новой Франции, попадавший в Кантон через европейских посредников. Это растение, которому приписывались разнообразные целебные свойства, пользовалось неизменно высоким спросом на китайском рынке в середине XVIII века, однако это увлечение оказалось преходящим. Заслуживает упоминания и мадера – вино, впервые экспортированное в Калькутту в 1716 году.
Однако все это меркло по сравнению с экспортом золота и в особенности серебра. Уже в XVI веке португальцы использовали часть золота, добытого в Африке, для поддержания своей торговли в Индии. Тем не менее именно серебро стало ключевым платежным средством при осуществлении европейских закупок в Восточной Азии. Оно ценилось выше золота, и его стоимость в данном регионе была примерно вдвое выше, чем в Европе. С 1630 года разница в стоимости сократилась, но оставалась достаточно существенной, чтобы обеспечивать европейскую торговлю на Дальнем Востоке на протяжении XVII и XVIII веков. Таким образом, продукция американских серебряных рудников – легендарного Потоси и мексиканских месторождений – явилась подлинным сокровищем для европейцев, предоставив им надежный инструмент финансирования своих приобретений в Азии. Американское серебро обращалось преимущественно в форме монет, главным образом испанских пиастров. Они проходили через Севилью, прежде чем достигнуть Китая, где эти монеты подвергались переплавке.
Голландская Ост-Индская компания доминировала в этом торговом потоке в XVII веке, за этот период она утроила объемы перевозимого серебра, доведя их в среднем до ежегодных 30 т. Успех Соединенных провинций в Азии был напрямую обусловлен их способностью приобретать серебро в Атлантическом пространстве. Серебро также циркулировало напрямую из Америки в Азию по маршруту Акапулько—Манила. С 1580-х годов динамика транстихоокеанской торговли диктовалась необходимостью удовлетворения китайского спроса на серебро. Прибытию манильского галеона весной предшествовало появление китайских джонок, доставлявших весь спектр товаров, которые европейцы могли приобрести. Законным или незаконным путем 15–20 % американского серебра направлялось непосредственно в Азию. Драгоценный металл, добытый в Америке, служил для оплаты азиатских товаров, значительная часть которых предназначалась для потребления в Европе. Циркуляция серебра служит наглядным свидетельством той центральной роли, которую Атлантическое пространство сыграло в процессе интеграции мировой экономики раннего Нового времени.