— Ты моя… мать, — констатирую я.

Вот почему она уже знает дату моего рождения.

Она отвечает утвердительным кивком. — Привет, Кайден. Я дала тебе чертовски красивое имя, не так ли?

Вот она, женщина, которая произвела меня на свет против своей воли. Женщина, которая пыталась убить меня в море. Медуза.

— Я не понимаю, — признаюсь я наконец. — Не понимаю смысла игры. Почему я не должен колебаться, называя дату и убивая тебя? Почему ты согласилась участвовать? Нет ничего, чего бы я желал больше, чем видеть тебя…

Мертвой? Страдающей? Неужели я правда хочу видеть её труп? Неужели я настолько злобный и безжалостный?

Возможно.

С противоположной стороны от мужчин нашей семьи вспыхивают два больших факела, освещая женскую половину.

Афина, Гера, Хелл, Хейвен и Тейя — неподвижные, под охраной, с кляпами во рту. Постепенно их всех освобождают. Но ни у кого из них нет сил заговорить со мной.

В одно мгновение моё внимание переключается на другое.

— Потому что Уран пообещал мне: если я поучаствую, он убьет твоего отца. Это единственное правосудие, на которое я теперь могу рассчитывать.

Моя мать разражается грубым, вульгарным хохотом. Она запрокидывает голову назад — насколько ей позволяет ремень, прижимающий её к скамье гильотины. Её истеричный, безудержный смех заполняет всю поляну, рикошетит от голых деревьев и бьет по мне со всех сторон. Эхо звучит жутко. Она хохочет так сильно, что на глазах выступают слезы.

Через несколько секунд смех превращается в рыдания.

И пока она продолжает всхлипывать и кричать, Уран наконец решается подняться на ноги. Он медленно идет, затянутый в свой элегантный костюм, и останавливается на полпути между мной и Медузой.

Он поворачивается в мою сторону. — Когда я её нашел, она была на грани одичания, в той зачуханной квартирке, повсюду шприцы. Я отвез её в клинику, но её рассудок уже помутился.

Мне не трудно в это поверить. Её надрывный смех угрожает лишить меня еще и слуха.

— Знаешь, почему мать так сильно тебя ненавидела?

Я не отвечаю.

— Потому что ты — плод сексуального насилия, — объясняет он, будто я тупица, неспособный связать факты.

В моих поехавших мозгах будто щелкает выключатель. Постепенно всё начинает обретать смысл. Насколько вообще может иметь смысл эта нереальная ситуация, в которой мой дед подвергает меня семи смертельным подвигам.

Конечно. Медуза.

— Изначально Медуза была прекрасной девой. Единственной смертной из трех сестер, которых называли Горгонами. Её красота привлекла внимание бога морей, Посейдона, который изнасиловал её в священном храме Афины, — рассказывает Уран.

Я не могу оторвать глаз от матери, которая продолжает безутешно плакать и смеяться. Но пытаюсь сосредоточиться на словах Урана.

— Разве не восхитительно то, как всё взаимосвязано? Подумай сам. Полубог Персей был послан, чтобы убить её. Защитившись бронзовым щитом, он обезглавил Медузу и сохранил её голову, чтобы защищаться в других своих странствиях. Когда те завершились, он отдал голову Медузы Афине. Именно поэтому, кстати, её лицо изображают на щите богини. А как ты называл себя совсем недавно, когда инкогнито ошивался в Йеле, шпионя за Хейвен Коэн? Перси. Персей. И теперь у тебя есть шанс отрубить голову монстру, который разрушил твою жизнь. Медузе.

Ладно, должен признать, связь довольно меткая. Совпадение на грани сюрреализма. Но…

— Чего-то не хватает. Я хочу знать всю историю целиком, — приказываю я.

Моему деду, кажется, не нравится мой требовательный тон: он слегка кривится и достает сигару из внутреннего кармана пиджака.

— Твой биологический отец был преступником. Торговал наркотой в трущобах Бронкса. Твоя мать была одной из его клиенток. И, скажем так, многие твои убеждения о ней… ошибочны. — Он на мгновение оборачивается к ней. — Она не продавала свое тело этому человеку ради дозы. Он сам брал его силой, не оставляя ей шанса. К сожалению, одно из многочисленных изнасилований закончилось беременностью — тобой и твоим близнецом.

Меня тянет блевать. И как бы ни огорчала меня эта подробность, она всё равно не оправдывает того, что она бросила моего брата и едва не убила меня в море.

— Твоя мать даже пыталась заявить на него. — Уран смеется. — Но правосудию плевать на женщин, особенно на нищебродок с обочины жизни. Мы все это уже знаем. Мы не в сказке живем. Если у тебя проблемы и ты живешь в помойке, удобнее дать тебе сдохнуть, чем помогать. Ты — просто обуза. Поэтому её прогнали. И она, естественно, не могла сбежать из той однушки от монстра, который её насиловал и накачивал наркотой. Единственным способом выжить было принимать дрянь и доводить себя до такого беспамятства, чтобы даже не понимать, что происходит вокруг.

Я резко стискиваю зубы. Что-то подсказывает мне, что шокирующие откровения еще не закончились.

— Есть что-то еще, — бормочу я.

Уран смотрит сначала на меня, потом на публику, замершую в ожидании.

— Мать плохо с тобой обращалась, это да. Потому что вечно была под кайфом и была жертвой психологического и сексуального насилия. Она не замечала пустого холодильника, просроченной еды, твоих дырявых ботинок и условий, в которых ты гнил. Но…

— Но?

— Она никогда не пыталась утопить тебя в море.

Я откидываюсь назад. Мне послышалось. Наверняка.

Как если бы он мог читать мои мысли, Уран ухмыляется и делает затяжку.

— Твоя мать никогда не пыталась тебя утопить. Всё было с точностью до наоборот. Это ты пытался убить её, а она, защищаясь, едва не утопила тебя.

Я качаю головой. — Нет, не…

— Это правда, — подтверждает Гея, всё так же комфортно сидящая на месте, словно смотрит фильм. — Полицейские протоколы тому доказательство.

— Но я их читал! Мне их дал Тимос! — кричу я.

— Да, — приходит мне на помощь Хайдес. — Он показал их нам совсем недавно. Мать даже сидела в тюрьме по обвинению в покушении на убийство, а Ареса перевели в приют. Вы лжете.

Уран фыркает. — Неужели вы думаете, что я когда-нибудь позволил бы кому-то из вашего окружения получить настоящие документы? Вы до сих пор не поняли, что я контролирую вашу жизнь? Прошлое, настоящее и будущее! Я знаю о вас всё, у меня есть полный доступ к любой бумажке!

Он разглаживает пиджак, словно желая успокоиться, и демонстрирует мирную улыбочку.

— О, Арес, не принимай это так близко к сердцу.

Уран подходит ко мне и хлопает по плечу.

— Если тебя это утешит, я понимаю, почему ты пытался её убить. Ты был пацаном, эта женщина тебя забросила и плохо с тобой обходилась. Даже не зная причины, ты пытался защититься насилием. Потому что это было единственное, что ты видел, пока рос. Немного радикально и жестоко, но я тебя понимаю.

Нет, понимание со стороны безумного убийцы вроде Урана меня ни черта не утешает. Напротив, оно только усиливает глубокое чувство вины, которое комом застревает в горле.

Все мои убеждения рушатся.

Мир, который я выстроил, рассыпается. Перестает существовать. Взрыв, обратный Большому взрыву, стирает его. И вокруг меня не остается ничего.

Пустота.

На миг мне кажется, что я закончил так же, как она.

Это я пытался её убить. Не она. Я.

Как это возможно?

— Твой разум подтасовал факты, заставив тебя поверить, что жертвой был ты, — шепчет он. — Защитный механизм, чтобы помочь тебе пережить травму и начать заново. Не задавай лишних вопросов, засранец. Ты — злодей в собственной истории, ну и что? Не всем же быть героями.

И это объясняет те загадочные фразы, которые он бросил мне несколько вечеров назад, после благотворительного ужина в отеле.

Злодей в собственной истории.

Я всегда знал, что я не герой, и всё же меня убедили в том, что я не злодей. А на самом деле… Это я монстр?

Не она?

Я даже не помню её имени. Помню только то зло, что она мне причинила. Но я не помню, чтобы это я пытался её убить.

— Она… я… — лепечу я как дурак. Сейчас я кажусь себе более обдолбанным, чем тогда, в кафетерии.

— Твоя мать знала, что не сможет вырастить и любить вас как подобает. Твой близнец спасся. Ей удалось его бросить, но с тобой не вышло, и, чтобы её не нашли и не арестовали, ей пришлось забрать тебя с собой, — продолжает Уран. Он издает печальный вздох. — Не все могут быть родителями, Арес. Она не хотела детей. И единственный ребенок, которого ей пришлось растить, каждую секунду напоминал ей о пережитом сексуальном насилии. Она смотрела на тебя и видела его — монстра, который её изнасиловал и накачал наркотой. Пока наркотики не сделали её окончательно нетерпимой к миру и людям вокруг. Пока не заперли её в бесконечной петле вспыльчивости и апатии.

Я резко закрываю глаза. Не хочу больше ничего слышать. Не хочу больше иметь дело с жизнью женщины, у которой не было… выбора. Которая вынесла еще больше страданий, чем я.

— Ты всё еще горишь желанием увидеть её мертвой? — подстегивает меня Уран.

Ублюдок. Сволочь. Старый кусок дерьма.

Вот почему игра была слишком легкой.

Загадка была банальной, но трудность заключалась в том, чтобы решиться её разгадать. Я могу спастись, как, по-моему, я того и заслуживаю. Или могу спасти женщину, которая произвела меня на свет и заставила поверить, что я этого не достоин.

— Кайден. — Голос матери звучит слабо. Она перестала плакать и кричать. — Если бы я могла, я бы тебя любила.

Внутри меня что-то ломается. Что-то, о чем я даже не подозревал.

— Прошу тебя… — умоляю я её.

— Назови эту гребаную дату и спасайся! — рявкает Зевс, впадая в ярость.

И Аполлон, и Гермес оборачиваются к нему, потрясенные его жестокостью. Он всегда был таким.

Но когда я смотрю на остальных членов семьи, я осознаю нечто ужасное. Они тоже, кажется, не хотят смерти этой женщины, которая, в конечном счете, такая же жертва жизни, как и я.

Что же мне тогда делать? Позволить себя обезглавить, чтобы спасти её? Пожертвовать собой и дать ей шанс на реванш? Смогла бы она теперь начать жить заново, более достойной жизнью?

— Я…

— Ну так что? — перебивает Уран, провоцируя меня, словно дьявол, который вот-вот купит твою душу. — Закончи то, что начал много лет назад в море. Ты был слишком мал, чтобы суметь убить её. Теперь — можешь. Назови дату и отруби голову Медузе, Персей.

7 июля.

Это она.

Но она… Эта женщина смотрит на меня глазами, затуманенными болью, всё еще влажными от отчаянного плача. Она хотела отдать меня, чтобы я не рос рядом с ней. Она никогда не хотела меня, никогда не хотела детей. Она ненавидела меня, потому что я был плодом насилия. Она никогда не пыталась меня убить, как я считал.

И что теперь? Теперь убить её должен я.

Это несправедливо.

Ничего из этого не справедливо.

Я начинаю думать, что это ожесточение Урана и Геи против меня вызвано не только неуважением к Кроносу и его гребаному гробу. Тут что-то еще.

Нет.

Пазл не сложился до конца, как я думал. Не хватает еще одного кусочка.

Судя по виду Урана, сегодня я этого не узнаю. Нет, гранд-финал он бережет для последнего подвига. Если, конечно, я до него доживу.

— Давай, Арес, мы же знаем, что ты слишком эгоистичен, чтобы спасать других, — обрывает Гея. Она сидит, закинув ногу на ногу, и её туфля на шпильке покачивается взад-вперед. — Покончим с этим.

— В самом деле, Арес, разве это не легко? Даже если бы здесь была другая женщина, кто-то по-настоящему важный в твоей жизни, ты бы спас свою шкуру и позволил ей умереть. Как ты поступил с Гиперионом. Мы облегчили тебе задачу, засранец. Мы надеялись подловить тебя снова, заставив принести жертву, на которую ты не решился ради Гипериона. Жаль. Что ж, теперь ты можешь позволить умереть незнакомке и подарить ей покой после долгих лет страданий.

Разумеется. Их цель — выставить меня в дурном свете перед всеми.

Но как от меня могут требовать пожертвовать собой ради той, кто для меня теперь — чужой человек? Даже зная, что она никогда не хотела причинить мне зла?

Я не могу умереть сейчас. Потому что если я умру ради неё сейчас, это будет значить, что смерть Гипериона была напрасной.

У меня нет выбора.

Я даже не пытаюсь искать лазейку.

— Я родился седьмого июля, — выпаливаю я на одном дыхании.

Я хочу закончить эти подвиги и продолжить свою жизнь. Разве это так плохо — не быть мучеником? Почему герои всегда должны жертвовать собой? Иногда более героично — выбрать жизнь.

Иногда более героично — встретить боль лицом к лицу и попробовать еще раз.

Уран оборачивается с улыбкой. — Что, прости? Громче, засранец.

— Седьмого июля, старый кусок дерьма! — кричу я, выплескивая всю ярость. — Я родился седьмого июля!

Слова отдаются эхом, вызывая тошноту. Я правда это сказал.

— Мне жаль! — добавляю я, обращаясь к своей биологической матери. — Правда, мне…

Её глаза кричат громче моего голоса. Кричат о предательстве, которому она подверглась. Кричат о боли жизни, которая вот-вот оборвется. Кричат о смирении. Надежды больше нет.

И это моя вина. Еще одна жизнь на моих плечах. Еще один человек, который этого не заслужил.

— Всё в порядке. В этой жизни меня так никто и не полюбил, — говорит мать. — Это нормально, что для меня всё кончается именно так. Это нормально, это нормально, это нормально… Это нормально. Это нормально…

Она начинает повторять это без конца. Без пауз.

Она продолжает повторять эти два слова до тех пор, пока лезвие гильотины не срывается с фиксатора и не летит вниз, к её шее.

Четкий и решительный удар — по крайней мере, она не будет мучиться.

Даже с такого расстояния я вижу брызги крови.

Женский крик разносится по холодной, голой поляне.

Мое сердце пропускает удар.

Уран докуривает сигару и сует её в руку одному из своих громил только для того, чтобы зааплодировать. Медленно и энергично, ладони бьются друг о друга бесконечные секунды.

— Поздравляю, Персей, ты победил Медузу. Но, пожалуй, настоящий монстр здесь — это ты.