— Девять долларов пятьдесят центов.

Я провожу картой и оплачиваю счет.

— Ну как, вкусно? — спрашивает она прежде, чем я успеваю уйти.

Открываю рот, чтобы ответить, но внезапная вспышка головокружения заставляет меня пошатнуться. Хватаюсь за стойку и издаю неловкий смешок.

Что со мной, черт возьми?

— Ты в порядке? — допытывается дама.

Внезапная волна жара воспламеняет грудь. Сердце делает аномальный скачок, и мне резко перестает хватать воздуха.

Тело снова вздрагивает.

Женщина касается моей ладони своей — ледяной, — и я резко отдергиваю руку.

Взгляд падает на бейдж с именем. Эвриала.

Опять это чувство, что я его знаю.

Стены вокруг начинают сжиматься, будто хотят поймать меня в ловушку и раздавить бетоном. Потом снова отдаляются. Одновременно с этим пол под подошвами уходит в наклон.

— Арес? — зовет незнакомка.

Добрый вечер, Арес.

Откуда она знает мое имя? Я никогда её раньше не видел. И она продолжает трогать мои руки своими погаными лапами, сука.

— Что ты подмешала в мой кофе? — нападаю я на неё, процедив сквозь зубы.

Слова выходят путаными, и мне приходится повторить их, разозлившись еще сильнее.

— Спокойно, тебя немного поштормит, но скоро ты придешь в себя.

Нужно позвать на помощь.

С трудом разворачиваюсь к ней спиной, лицом к залу. Все присутствующие пялятся на меня. В тишине. Они видели всю сцену и, возможно, даже слышали наш короткий диалог.

— Позовите кого-нибудь! Врача… Скорую… Моих брат… — я не могу закончить слово.

Набираю в грудь воздуха и использую последние силы, чтобы крикнуть.

— Помогите!

Никто не шевелится.

Может, это и не студенты Йеля вовсе. Как и женщина за стойкой — никакая не сотрудница.

Всё это неправильно. И мне остается только поддаться и сдаться, надеясь, что смирение приведет меня к той цели, ради которой меня только что накачали дрянью через гребаный кофе за четыре доллара.

Тело отказывает, и я рушусь на пол, как мешок с картошкой.

Это длится недолго — кто-то подхватывает меня под мышки и рывком ставит вертикально. Я не могу стоять на ногах, поэтому ко мне пристраивается второй человек, и меня держат с обеих сторон.

Кто-то тащит меня к выходу.

— Нет… — протестую я, слабо. — Что происходит?

Слева раздается смешок. Готов поклясться, это Танатос. Я машу рукой в унизительной попытке нанести удар, но промахиваюсь.

— Веди себя тихо, — обрывает меня женский голос с другой стороны.

— Время играть. Она тебя ждет.

Моргаю в последний раз, и глаза остаются закрытыми.

Глава 55

ЕДВА НЕ ПОТЕРЯЛ ГОЛОВУ (В САМОМ ПРЯМОМ СМЫСЛЕ)

Единственная смертная среди сестер Горгон, Медуза способна обращать людей в камень своим взглядом. Миф гласит, что её волосы-змеи были наказанием Афины: Посейдон соблазнил Медузу в храме, посвященном этой богине.

Арес

Я распахиваю веки. Но моему единственному работающему глазу требуется несколько секунд, чтобы уловить цвета и формы передо мной. Моему мозгу требуется вдвое больше времени, чтобы осознать: смотреть тут, в сущности, особо не на что.

Первое, что я замечаю, — это тьма передо мной. Второе — силуэты высоченных голых деревьев с сухими ветвями. Словно весна сюда так и не заглянула. Третье — позу, в которой я нахожусь. Я сижу, но мои руки связаны за спиной, а что-то прижимает голову к холодной перекладине. Я пытаюсь осторожно шевельнуть ею, и когда поднимаю взгляд вверх, то едва не давлюсь слюной от шока. Острое лезвие испускает слабый блик.

Это гильотина. Я привязан к чертовой гильотине.

— Эй! — кричу я, дергаясь всем телом, будто реально могу освободиться от пут, принуждающих меня к неподвижности. Никто не отвечает.

Я продолжаю орать, но при этом пользуюсь случаем, чтобы оглядеться и попытаться понять, где я. Я на… поляне? На поляне посреди леса, скорее всего, за пределами Нью-Хейвена. Далеко от Йеля. Небо хмурое, беззвездное, оно нависает надо мной как проклятие. Но самое худшее наступает, когда я упираюсь подбородком в перекладину и смотрю прямо перед собой.

Какого хрена… В десяти метрах от меня стоит другая гильотина, точная копия моей, и в ней — еще один приговоренный. Но я не могу понять, кто это: на нем черный хитон и капюшон. Ни одной открытой части тела. Даже рукава настолько длинные, что закрывают руки до самых кончиков пальцев.

Шорох травы справа заставляет меня вздрогнуть. И вот они. Сбоку от того, что, должно быть, является игровым полем, сидят зрители матча: моя семья. Хайдес, Гермес, Аполлон, Лиам, Посейдон, Зевс, Дионис и… даже Тимос с таким разъяренным лицом, что кажется, он сейчас начнет боксировать с воздухом.

Внимание быстро переключается на тех, кто в первом ряду: Уран и Гея Лайвли. В окружении людей в черном, у каждого в руках винтовка. Их шестеро, четверо из которых целятся в моих братьев и кузенов. Что-то мне подсказывает, что здесь их гораздо больше и они прячутся во тьме.

Минутку. Я снова проверяю «публику». Оглядываюсь.

— А, ты наконец-то заметил, — восклицает хриплый женский голос. Я не понимаю, откуда он доносится, но звук усилен микрофоном, который не только увеличивает громкость, но и будто рассеивает его в воздухе, из-за чего невозможно определить источник.

— Женщин не хватает. Афина, Гера, Коэн, Тейя… и Хелл.

— Кто ты? И где они? — Одно за другим, Арес, не будем торопить события, будь добр, — укоряет она меня добродушным тоном.

— Ты накачала мой кофе дрянью. Могла бы просто прислать сообщение, и я бы пришел играть, сука, — рявкаю я. — Вообще-то, она могла бы хотя бы дать ему допить. С учетом того, сколько он стоит в Йеле, — вставляет Лиам.

Смешок Аполлона прорезает напряженную тишину, и мы все оборачиваемся к нему. Это на него совсем не похоже. Гермес, сидящий рядом, приобнимает его за плечи с нервной ухмылочкой. — Мы курнули, и он в хлам. Оставьте его в покое.

Хайдес напрягается и оборачивается. — Что? — Эй, брат, а ты в курсе мифа, который Платон рассказывает в «Пире»? — возобновляет Аполлон, видимо, решив и ему всучить свои сопли по поводу родственной души.

— Вы замолчите или как? — орет Уран. — Простите, ага, — защищается Лиам, вскинув руки. — У нас был вечер брауни. А вы влезли и испортили все планы. Могли бы перенести игру на завтра.

Зевс хватает Лиама за запястье и оттаскивает в сторону, чтобы Уран не выхватил откуда-нибудь пистолет и не всадил ему пулю прямо в лоб. Фигура, скрытая во тьме, никак не комментирует этот обмен репликами.

— Я — Медуза, рада знакомству. И это, Арес, твое шестое и предпоследнее испытание. Её «с» свистят, как змеиное шипение.

Я кривлюсь. — Да, к этому моменту я уже и сам догадался. Резкая боль в виске перехватывает дыхание. Кажется, боль ввинчивается в мозг, но через несколько секунд исчезает. Боже, что за дрянь они мне дали? У меня всё еще отходняки. Должно быть, прошло не так много времени с тех пор, как я её проглотил. Мало того что я должен играть с форой, потому что я дебил, так я еще и заторможен из-за наркоты.

— Теперь перейдем к правилам игры, — продолжает Медуза. — Как ты уже заметил, здесь две гильотины. В той, что перед тобой… человек, которого ты знаешь, но чью личность тебе знать не положено. По крайней мере, сейчас. Могу лишь сказать, что это очень важная женская фигура в твоей жизни.

Очень важная женская фигура. Учитывая, что отсутствуют сестра, кузина, Коэн, Хелл и мать… — Окей, тогда это точно не Афина. На неё мне плевать.

До меня доносится хриплый смешок. Ого, значит, я умею смешить кого-то, кроме Хелл. Гера. Моя мать. Хелл. Хейвен. Одна из этих четверых — под хитоном.

— Это может быть Хейвен Коэн… Медузу прерывает Хайдес, который тут же вскакивает, готовый бежать в пустоту и бить черт знает кого. В буквальном смысле, так как ничего не видно.

— Только попробуй коснуться моей р… Один из людей Урана затыкает его, ударив прикладом винтовки прямо в лицо. Удар настолько сильный, что Хайдес валится на землю, и даже я вздрагиваю, видя его тело в траве, неподвижное. Уран делает знак Гермесу и Аполлону, показывая, что им разрешено помочь брату. Эти два придурка тут же оказываются рядом и поднимают его, помогая прийти в себя.

— Либо Хайзел Фокс, девушка, в которую ты влюблен. — Чтоб ты сдохла, сука, — шиплю я.

— Или твоя сестренка Гера. И, наконец, дорогая мамочка Тейя. Недавно овдовевшая. Не лучше ли будет, если и она умрет? Так она сможет воссоединиться со своим мужем.

От одной мысли, что мать может закончить так же, как папа, у меня глаза на мокром месте. Руки дрожат — от ярости и отчаяния одновременно.

— Никто не должен умереть, — отчеканиваю я. — В этот раз я всё сделаю как надо. Никакой лжи и уловок. Один раз я попался, второго не будет.

По крайней мере, я на это надеюсь.

— Кто тебе сказал, что здесь есть подвох? Правила предельно просты, и никакого обмана нет. — Тогда выкладывай их!

В ответ — тишина. Уран и Гея молчат. Они наблюдают за игрой так, будто они здесь такие же посторонние, как и вся остальная семья. Что-то не так. Но что? Что от меня ускользает, уже в который раз?

— Есть способ не дать гильотине сработать. Он довольно прост и банален. Тебе нужно лишь ответить на один вопрос, Арес, — продолжает Медуза. Теперь мне кажется, что её голос звучит у меня за спиной. Будто она стоит сзади и шепчет мне прямо в шею. От порыва холодного ветра по коже пробегают мурашки.

— Тебе нужно просто назвать дату своего рождения, — заключает она. — День и месяц. Те самые, которые твоя биологическая мать так тебе и не открыла.

Я округляю глаз. — Как я, блядь, это сделаю? Только она её знает! Эта сука даже в реестре меня не зарегистрировала. Как я, на хрен, должен её тебе назвать…

Она прерывает меня мягким «тш-ш». — С чего ты взял? С того, что Тейя и Гиперион сказали тебе, будто записи нет? С того, что Тимос нашел ту нелепую папку, где ничего не отмечено? Ты хоть знаешь, как легко заставить подобную информацию исчезнуть, имея хоть малейшие связи?

Дерьмо. Это значит, что…

— Я её знаю, — подтверждает она мои догадки. — Как знают её Уран и Гея. И, в глубине души, её знаешь и ты. — Я ни хрена не знаю! — тут же защищаюсь я. — Вы не можете так со мной поступить. Это несправедливо. Должен же быть предел сложности у этих игр!

Я дергаюсь на стуле, как рыба, выброшенная на берег и борющаяся за возвращение в свою стихию. Ироничная метафора, вообще-то, учитывая, что я тону в луже. Все усилия напрасны. Веревки, стягивающие запястья, трутся о кожу, сдирая её в кровь. По щеке катится слеза.

Я не могу потерять еще и мать. Не могу потерять сестру. Не могу потерять лучшую подругу. Не могу потерять девушку, благодаря которой любовь внезапно стала казаться чем-то близким и осязаемым. Я не могу допустить, чтобы кто-то еще умер по моей вине. Я не могу провалиться, снова.

— Напротив, ты её знаешь. Ты знаешь дату, Арес. Мы твердили её тебе всеми возможными способами с тех пор, как начались подвиги. Всё настолько очевидно, что проиграть в этой игре практически невозможно. Даже такой тупица, как ты, может до этого додуматься.

Я каменею, оставляя попытки сбежать с гильотины, к которой я привязан как салями. Я её знаю? Мне её называли в связи с подвигами? Подвигов — семь. Значит, число семь тут точно замешано. Может, это день? Остается месяц. У меня двенадцать попыток. И всё же, если всё так банально, как утверждает Медуза… Неужели… Семь подвигов. 7 — число. Подвиги. «П» — один, «О» — два, «Д» — три, «В» — четыре, «И» — пять, «Г» — шесть, «И» — семь. Семь букв. Может, тогда это седьмой месяц? 7 июля. Неужели загадка и впрямь такая тупая?

— Уверена, ты уже догадываешься. А может, уже и понял, не так ли, Арес? — Будь осторожен! Не совершай тех же ошибок! — кричит Зевс, сложив ладони рупором у рта, чтобы я лучше слышал его голос. На его лице тоже написано полное смятение.

Он прав. Допустим, решение такое простое, но это всё? Я называю дату — и гильотина останавливается?

— Ах да, чуть не забыла, — привлекает мое внимание Медуза. — Разумеется, если ты блокируешь гильотину перед собой, ты разблокируешь свою. Один из вас двоих должен умереть. Просто тот, кто первым поймет дату, спасется. Разве это не легко и справедливо?

Голос умирает у меня в горле. У меня наготове длинный список оскорблений, но я не могу издать ни звука. Вместо того чтобы пороть горячку, как обычно, я решаю взять пару секунд на раздумье. Цель этой игры — кого-то убить. Скорее всего, меня. Как и во всех остальных подвигах. Значит, это проверка: пожертвую ли я своей жизнью ради кого-то, кого люблю. Так? И всё же чего-то не хватает. Человек в другой гильотине не шевелится. Кажется, он даже не в сознании. Она очнулась? Её накачали дрянью, как и меня? Кто это? Почему она молчит? Что от меня ускользает? Мне не дали лимита времени, как в игре с электричеством. Возможно, чтобы компенсировать состояние после наркоты. Чего-то не хватает. Чего-то. Не. Хватает. Блядь. Чего?

— Ну что, Арес? Хочешь заговорить? Или позволишь сделать это женщине в другой гильотине? Она-то дату уже знает, — возвращает меня к реальности Медуза.

В мозгу что-то щелкает. Она уже знает дату. Почему она её знает? Медленно все кусочки пазла встают на свои места. Был один спрятанный фрагмент, который я не мог найти, но теперь мне кажется, что я держу его в руке и вижу отчетливо.

— В той гильотине ты, — выкрикиваю я во весь голос. — Ты, Медуза. Ты передо мной.

Всё-таки это был обман. Я жду, что она начнет отрицать, что Уран вмешается, что хоть что-то произойдет. Вместо этого воцаряется тишина, абсолютный покой. И пока мое сердце разгоняется до предела, фигура в капюшоне передо мной оживает. Она тоже зафиксирована, но ей удается показать мне лицо. Резким движением шеи она скидывает капюшон. За ухом у неё закреплен микрофон, который свисает прямо перед ртом. Я её знаю. Она сильно изменилась, но черты лица знакомы. Длинные черные волосы, всклокоченные, будто её ударило током. Кожа бледная, а под глазами такие глубокие тени, что я вижу их даже отсюда своим единственным рабочим глазом. Она одаривает меня улыбкой, от которой у меня кости начинают дрожать. Это улыбка чистейшего безумия. Зловещий блеск освещает её, делая по-настоящему жуткой.