Я прикусываю щеку изнутри и подчиняюсь, спрыгивая с платформы. Опускаюсь на колени рядом с ним.

Отец просит у меня телефон и открывает приложение с заметками. Быстро пишет три строчки на греческом и блокирует экран, возвращая телефон мне в руку.

— Дай это прочитать своей матери, когда она успокоится. — Он слегка кривится. — Или прежде, чем её упрячут в тюрьму по обвинению в убийстве Танатоса и Цирцеи.

Ему почти удается выдавить из меня улыбку. Почти. Потому что я понимаю: настало время прощаться.

Я вхожу в будущее, где его больше нет.

— Иди сюда. — Он широко разводит руки.

Я бросаюсь в них, словно ребенок. Хотя мы одного роста и почти одного телосложения. Он сейчас умрет, но именно он утешает меня и пытается приободрить.

Впрочем, чему я удивляюсь? В этом и заключается долг родителя.

— Будь рядом с Зевсом, — шепчет он мне на ухо. — И скажи ему, что я его люблю.

Зевс никогда не простит себе того, что его здесь не было. А я никогда не прощу себе того, что причинил ему такую боль.

— Папа… — мой голос ломается.

— То, что я тебя усыновил, было одним из лучших решений в моей жизни. Никогда не забывай об этом, Арес.

Я не могу говорить. Слезы заливают лицо, а всё мое тело слишком занято попытками дышать. Оно не может позволить себе лишнего усилия на слова.

Я крепко прижимаю его к себе, так крепко, что на миг пугаюсь — вдруг я делаю ему больно. Я цепляюсь за него в последний раз и в мыслях прошу прощения.

Прости меня, папа. Прости меня, папа. Мне так жаль. Я люблю тебя.

Спасибо, что усыновил меня. Спасибо за жизнь, которую ты мне дал вместе с мамой. Спасибо, что не сдались. Спасибо за то, что дали мне понять: я могу разобрать рюкзак и сложить свои немногие шмотки в шкаф, потому что вы не вернете меня в приют.

Спасибо, что не ненавидели меня.

Спасибо, что защищали меня.

Спасибо за объятия и улыбки. Спасибо за упреки и уроки.

Прости, что не всегда заставлял тебя гордиться мной так, как остальные, но эй, подумай о том, что я хотя бы не украл ваши деньги и не сбежал в Париж, как Нис.

Спасибо, что облегчил мои страдания.

Спасибо, что позволил мне называть такого человека, как ты, «папой».

Закрываю глаза. Зажмуриваюсь изо всех сил и понимаю: я должен его отпустить. — Спасибо за все эти вишневые мармеладки, — выдавливаю я наконец.

Отец смеется, смеется громко, и когда мы отстраняемся друг от друга, по его щекам текут слезы. Он покупал упаковки фруктовых конфет и всегда оставлял мне именно вишневых мишек, потому что они были моими любимыми. Всегда так делал. Для него это был пустяк, а для меня — всё.

Мне не хочется прощаться. Не хочется говорить «пока». Не хочется добавлять ничего больше.

Я поднимаюсь на ноги и пячусь назад, пока не дохожу до двери.

Вода уже почти у порога. Дверь надо мной начинает двигаться. Она медленно опускается, выталкивая меня наружу. В последнюю секунду я отпрыгиваю и валюсь на пол, прижавшись спиной к стене.

Здесь, внизу, воцаряется тишина.

Разблокирую телефон. Я не знаю греческий так же хорошо, как остальные, но мне не составляет труда перевести то, что написал отец. «Для меня было величайшей честью в жизни быть твоим мужем и отцом наших детей. Помни, что даже тишина — это часть песни».

Боль накрывает меня последней яростной волной.

Я сворачиваюсь клубком, спрятав голову между колен.

Срываю повязку с глаза.

Снова начинаю рыдать, забив на громкие всхлипы и вопли боли, похожие на крики младенца в плену отчаяния. Мое тело сотрясает крупная дрожь, я не могу её унять, не могу дышать, не могу остановиться, не могу замолчать, я просто не знаю как. И всё же, каждой секунды, проведенной в этих безумных рыданиях, кажется мало. Они не помогают выплеснуть страдание. Оно рождается в моей груди и растет, я извергаю его вместе со слезами, и оно превращается в нечто реальное, здесь, прямо передо мной. Оно встает у меня за спиной и обнимает меня. Я чувствую, как оно сжимает меня в своих объятях.

Я широко разеваю рот и кричу. Ору как безумный, слезы затекают мне в рот, давая почувствовать их соленый вкус. Ору, пока горло не начинает гореть, а голос не срывается. У меня нет сил даже на крик.

Но тут до меня долетает звук. Мужской смех. Слева от меня.

Танатос стоит там и смеется, глядя на всё это.

Я бросаюсь вперед, но движения нескоординированы, в итоге я спотыкаюсь и кубарем качусь по полу. С трудом поднимаюсь — полуползком, полуволоком.

Я накидываюсь на Танатоса, и мы оба валимся на грязный пол. Удар выходит сильный, но он и бровью не ведет — а может, ведет, просто у меня всё плывет перед глазами от слез.

— Остановите их! — визжит моя сестра.

— Я разве что пойду и помогу ему прикончить этот кусок дерьма, — отвечает Хайдес.

— Не приближайтесь, или я прикажу вас убить, — предупреждает Цирцея.

Я наношу первый удар прямо в лицо Танатосу. — Почему? Почему вы вечно отнимаете у меня всё то немногое хорошее, что было в моей жизни? Почему?

Я всаживаю ему второй удар, сильнее прежнего, в скулу. Танатос издает болезненный рык и пытается оттолкнуть меня, но я вцепляюсь ему в горло обеими руками и сжимаю, сжимаю так сильно, как никогда в жизни не сжимал. Я хочу его убить. Хочу видеть, как он хрипит, задыхаясь. Хочу видеть, как он дохнет под моими руками. Хочу видеть, как жизнь уходит из него. Хочу…

Танатос бьет меня коленом в живот, заставляя разжать хватку. Этого мгновения хватает, чтобы я потерял преимущество. Я оказываюсь спиной на полу, а Танатос — надо мной. Он придавливает меня к полу, упершись коленом в живот. У меня есть время только на один вдох, прежде чем он начинает яростно меня избивать. Его костяшки врезаются мне в лицо, и только сейчас я понимаю, что по сравнению с этим мои кулаки были просто ласками. Физическая боль настолько сильная, что я уже не понимаю, из-за чего плачу — впрочем, это уже не важно.

Больно. Больно до смерти. Я начинаю думать, что если его никто не остановит, он забьет меня до смерти. И, наверное, так будет правильно.

Я закрываю глаза и позволяю ему бить. Новое чувство разливается внутри — теплое и успокаивающее. Радость. Я больше не чувствую душевной боли, только физическую. Не чувствую больше ничего. И это чудесно.

Я заливаюсь смехом сквозь слезы.

Смеюсь между ударами.

И будь у меня силы, я бы умолял его не останавливаться. Поблагодарил бы его — ведь это так прекрасно, чувствовать только его удары.

Одну правильную вещь он всё же сделал. Оказал мне огромную услугу.

— Жалкий придурок, ты какого хрена ржешь? — орет мне в лицо Танатос.

Я смеюсь еще громче. Кулак, летящий мне прямо в лицо, — последнее, что я вижу перед тем, как потерять сознание.

Глава 47

ПЕСНЯ ГИПЕРИОНА

ТИШИНА

Кавос, Корфу, 1993 год

— Вы же знаете, как я ненавижу это заведение, — уже в третий раз пожаловался Гиперион Лайвли, шагая между двумя своими братьями.

Крио и Кронос шли соответственно справа и слева от него, чтобы успеть перехватить, если тот вздумает сбежать.

— Ты ненавидишь подобные заведения в принципе, — поправил его Крио, выгнув бровь и поправляя пятерней безупречно уложенные гелем черные волосы.

— Ты ненавидишь веселиться, — поддакнул Кронос. — Ты такой зануда, смертная скука, брат. Вечно заперт в своей комнате за книгами по истории. Когда ты в последний раз разговаривал с существом женского пола? Наша мать не в счет, это и так ясно.

Гиперион театрально закатил глаза, а два других брата обменялись понимающими ухмылками. Подкалывать его всегда было в удовольствие.

— Тебе двадцать два года. Пора бы уже найти девушку, на которой можно жениться, чтобы порадовать родителей, — продолжал Крио, обнимая его за плечи.

А тебе бы пора перестать подбивать клинья к подружке нашего брата, — подумал Гиперион.

— Обожаю это место! — воскликнул Крио, как только они подошли к клубу достаточно близко, чтобы услышать музыку и увидеть светящуюся вывеску. Он качнул бедрами в такт мелодии и пулей влетел внутрь, готовый напиться и покорить какую-нибудь девчонку.

Лето подходило к концу, и Кавос всё еще кишел туристами, особенно молодыми студентами, искавшими последний шанс оторваться перед возвращением к академической жизни.

Кронос всё лето пытался таскать Гипериона по барам в надежде, что тот с кем-нибудь познакомится, и они наконец смогут начать Игру. Крио же был отдельным случаем. Он, скорее всего, подцепит первую встречную и даже не станет утруждать себя поисками детей.

Кронос двинулся следом только после того, как Гиперион, измученно вздохнув, сделал первый шаг.

Музыка оглушала, в заведении воняло потом, алкоголем и сигаретами, а люди толпились у стоек и на танцполе, оставляя столики по бокам совершенно свободными.

— Полегче, синьор! — оба услышали голос Крио. — Касайтесь меня нежнее, а то помнете.

В мгновение ока он уже сидел за столом с пивом в руке в окружении десятка вопящих пьяных девчонок. Он был, без сомнения, самым красивым из троих, но и самым тупым, о чем Кронос любил напоминать каждый божий день.

Между ними двумя существовало соперничество, которое никогда не озвучивалось вслух. Кронос знал, что он интереснее Крио, но именно Крио со своим идеальным лицом и телом притягивал больше всего внимания.

И Кроноса это бесило.

Он говорил, что любит Гипериона, но тот подозревал: это лишь потому, что Кронос не видел в нем угрозы.

— Сходи возьми выпить, — Кронос с силой хлопнул Гипериона по спине. — И если окажешься рядом с симпатичной девушкой, угости её чем-нибудь и представься. Сам справишься или тебе нужна инструкция?

Гиперион даже не ответил, просто отошел подальше, чтобы избежать дальнейших споров.

Он нашел крошечный просвет у барной стойки и втиснулся туда, ожидая, пока один из двух барменов его заметит. Было ясно, что сначала обслужат всех хорошеньких девчонок, поэтому он оперся на липкую стойку и терпеливо ждал.

С другой стороны Крио уже вовсю поили водкой из горла: какая-то темнокожая девчонка с косичками держала бутылку, пока его рука лениво покоилась на её заднице.

Гипериону не нравилась его жизнь, но он всё равно её жил. Он был рыбой, выброшенной в море, и вместо того, чтобы плыть, как его братья, просто позволял течению нести себя, ничего не предпринимая.

Его научили только подчиняться, на другое он был не способен. И если он будет подчиняться, то сможет выжить.

ПЕРВЫЙ КУПЛЕТ

— Эй, ты.

Гиперион не сразу понял, что этот женский голос обращается именно к нему.

— Эй, греческий парень!

Кто-то похлопал его по плечу.

Гиперион медленно обернулся и увидел лицо девушки, которая была на голову ниже его. У нее были длинные каштановые волнистые волосы с пробором посередине и большие ореховые глаза. Лицо чистое, щеки слегка раскраснелись. Она выпила, но не была пьяна.

— Привет, — поздоровалась она на английском. У неё был очень сильный американский акцент.

Он знал английский, это был его второй язык, хотя говорил он с забавным прононсом. Родившийся в Греции, попавший в приют в США, а затем вернувшийся на родину.

— Привет.

— Я Кэт, — крикнула она, протягивая руку. — И я хочу пойти с тобой на свидание.

Гиперион округлил глаза, переводя взгляд с руки незнакомки на её лицо, озаренное улыбкой. — Что?

— Я хочу, чтобы ты пригласил меня на свидание, — повторила она. — И, может быть, ты решишься пожать мне руку прежде, чем я почувствую себя полной идиоткой.

Он пожал её руку механическим движением, но внутри всё еще был потрясен этим диалогом. Вообще-то он думал, что это шутка. С ним никогда ничего подобного не случалось.

— Ну так что, пойдешь со мной?

Он облизнул губы. — Почему?

— Я в Греции уже месяц, неделю гуляю по Кавосу и ни разу не встречала парня красивее тебя. Обычно, когда я чего-то хочу, я пытаюсь это получить. Зачем медлить? В худшем случае ты скажешь «нет».

Гиперион не смог выдавить ни слова. Он так и стоял, как вкопанный, глядя на нее с нечитаемым выражением лица. Это был определенно своеобразный подход, и она, без сомнения, была очень красивой девушкой.

— Судя по тому, как ты на меня смотришь, не думаю, что ты скажешь «нет», — добавила она с искусительной полуулыбкой.

В ней не было ангельской красоты — скорее, очарование демона-соблазнителя. И в то же время от неё исходила аура нежности, перед которой невозможно было остаться равнодушным.

— Меня зовут Гиперион.

Она выгнула бровь. — Красивое имя, необычное.

Он вспомнил её имя. — А ты Кэт? Как… кошка?

Какой-то пьяный парень толкнул его в спину, выкрикивая слова песни, которая Гипериону совсем не нравилась, и исчез, даже не извинившись.

Кэт кивнула в сторону двери. — Хочешь выйти? Сможем перестать орать и подальше уйдем от этих пьяных придурков.

Гипериону потребовалось несколько секунд, чтобы кивнуть — он всё еще был ошарашен странностью происходящего.

В шаге от двери он окликнул её, удерживаясь от того, чтобы коснуться руки. Он был воспитанным парнем, не любил вторгаться в чужое пространство и тщательно обдумывал каждое слово, обращенное к людям.

— Эй, я разве не должен был угостить тебя выпивкой? — спросил он, вспомнив наставления братьев.

Кэт нахмурилась, но потом, видимо, поняла и громко расхохоталась. — Нет, не парься. Я сама в состоянии оплатить свой напиток, если захочу.

В тот миг, когда Гиперион услышал смех Кэт, что-то изменилось.

Он ненавидел каждую песню, которую крутили в этом баре — они всегда были одними и теми же. У любого, кто здесь работал, явно был фиксированный плейлист из тридцати треков, который ставили на репит каждый божий вечер. Но когда Кэт рассмеялась в такт мелодии, он подумал: если бы она всегда была рядом со своим голосом, он бы даже смог полюбить эти мотивы.