Когда я возвращаюсь в номер, то натыкаюсь на Ареса. На настоящего Ареса.

Я врезаюсь в его широкую твердую грудь, и его руки подхватывают меня за бедра, осторожно отодвигая. — Смотри, куда идешь, Гений, — шепчет он.

Его голос — бархатистый и спокойный, но в нем сквозит то же напряжение, что чувствую я. Я знаю наверняка: мы оба думаем о том ночном поцелуе на пляже.

— Прости, — бормочу я. Я разрываюсь между смущением из-за поцелуя и адреналиновым желанием вывалить на него новость о том, что я только что познакомилась с его близнецом.

Но сделать это нужно в присутствии всей семьи.

— Почему ты на меня не смотришь?

Когда я вскидываю голову и вглядываюсь в его лицо, моё внимание переключается на другую деталь. На нем банный халат и тапочки.

— Ты в таком виде выходил?

Он замирает. Оглядывает себя, будто только сейчас осознал, что только что вышел из душа. — Я… Да, да. Я был… В… Потому что… Потому что…

— Я не прошу оправданий, — успокаиваю я его, прежде чем он впадет в панику. — Просто хотела убедиться, что ты в курсе.

Что-то в его лице меняется. На смену начальной тревоге приходит расслабленность, почти облегчение. Его тонкие вишневые губы растягиваются в усмешке. — Ты просто невыносима.

Но в его словах нет и тени раздражения.

— О как?

— Я тут пытаюсь забыть твои губы на моих, заставляю себя не думать об этом, чтобы не мучиться, а ты выдаешь такие милые фразочки и всё портишь. Ты несправедлива, знаешь?

Я чувствую, что краснею, и надеюсь, что мне это только кажется. — Несправедлива?

— Когда мне нравилась Коэн, всё было проще. Она была занудной любопытной занозой, которая умела бесить. С тобой так не получается.

Он сейчас напоминает капризного ребенка.

Я сдерживаю улыбку. — Понимаю.

Он внезапно становится серьезным, и его рука рассеянно касается махровой ткани белого халата. На нем синими нитками вышит логотип отеля. — У нас в номере ванна. Я не могу в ней мыться, — шепчет он. — С тех пор как мы приехали, я хожу к брату, к Зевсу, у него в номере душ. Я как раз был у него.

Ох. Точно. Я и сама гадала, как он будет справляться с ванной, но случая обсудить это не подвернулось.

— Это нелепо, я знаю, знаю… — бормочет он, обходя меня, чтобы скрыться в спальне.

Я выжидаю несколько секунд, прежде чем пойти за ним. Он сидит, уставившись в пустоту. Он откинул капюшон халата, и тяжелые капли срываются с мокрых прядей волос.

Я сажусь рядом с ним. — Это не нелепо.

— Да, нелепо.

— Арес.

— Скажи мне что-нибудь, чтобы я отвлекся. Пожалуйста. Что угодно, — шепчет он.

Его рука несмело движется по покрывалу, пока не касается тыльной стороны моей ладони.

Я лихорадочно перебираю мысли в поисках чего-то, что можно ему рассказать. Чего-то, что заставит его забыть о неловкости и поможет почувствовать себя лучше. В итоге я решаю открыться и доверить ему то, что вызывает такие же чувства во мне.

Исповедь за исповедь.

Одна из моих сказок, которой я ни с кем не хотела делиться после того, как несколько лет назад их нашла мать.

«Жил-был мир, состоявший из цветных клякс. Красных, синих, зеленых, лазурных, лиловых, оранжевых… всех возможных оттенков. Кляксы одного цвета обычно держались вместе и порождали такие же маленькие кляксы. Так было заведено с начала времен, и так всё и продолжалось».

Губы Ареса внезапно приподнимаются в улыбке.

«Но однажды случилось немыслимое. Две синие кляксы влюбились друг в друга, но от их союза родилась маленькая красная клякса. Родители были поражены этой аномалией и днями напролет гадали, как это исправить и сделать её такой же, как они. В конце концов они решили попробовать отдать ей немного своего цвета в надежде, что он пропитает её насквозь и она станет синей. Но когда синий встретился с красным, он закрасил его лишь частично, создав грязный оттенок — смесь цветов, от которой стало только хуже. Родители были в еще большем отчаянии, а маленькая клякса начала задаваться вопросом: почему они не могут принять её такой, какой она родилась? Неужели они её не любят? Неужели ей обязательно нужно стать синей, как они, чтобы получить хоть каплю тепла? Неужели они никогда не успокоятся, пока она не посинеет?»

Я делаю паузу, чтобы перевести дух.

««Мама, папа, почему я должна быть такой же, как вы?» — спросила она их однажды, пока те снова спорили, как решить проблему. «Потому что ты наша дочь и должна идти по нашим стопам. Ты не можешь быть другого цвета, ты должна быть синей, как мы». — «Я ваша дочь, но разве я не могу иметь своё лицо? Почему я не могу просто быть на вас похожей, но выбирать свой путь?»»

Я делаю паузу, чтобы набрать в легкие воздуха.

«Родители и слышать ничего не хотели. Они продолжали время от времени вливать в неё свою суть в надежде, что синий поглотит весь её красный. Долгое время они пытались погасить её цвет, который ей самой, вообще-то, даже нравился. Клякса начала чувствовать себя дефектной; начала ненавидеть свой красный цвет, потому что родители видели в нем лишь ошибку, которую нужно исправить».

«И вот однажды утром она вышла из дома и побрела по городу. Большие кляксы держали за руки своих детей, клякс поменьше, и все они были одинаковых цветов. Почувствовав себя еще несчастнее, она долго бродила по улицам, пока не наткнулась на черную массу. Та сидела на скамейке и выглядела такой грустной и одинокой, что клякса не смогла пройти мимо и робко поздоровалась. Черная масса сначала просто кивнула, но когда заметила синее пятно, смешавшееся с красным и создавшее грязный развод, она спросила: «Они и тебя пытались перекрасить?» После согласного кивка и краткого рассказа о том, что происходит в семье, черная масса вздохнула. «Со мной случилось то же самое. Как думаешь, почему я стала черной в мире цветных клякс? Я позволила другим пропитать меня, позволила им пачкать меня своими цветами, позволила им диктовать, что я должна делать, что говорить и как думать, лишь бы соответствовать их сути. Я стала настолько невосприимчива к чужим манипуляциям, что вся эта мешанина цветов превратилась в угольную черноту. Они дали мне так много своего, что стерли мой настоящий цвет, мои мысли и мои страсти. Они превратили меня в мертвую черную лужу. И эту грусть, которую я ношу в себе, мне уже не стряхнуть. Поэтому берегись, чтобы с тобой не случилось того же, поняла? Храни свой красный цвет ярким, как никогда прежде»».

«Красная клякса, тронутая рассказом черной, кое-что придумала. «Отдай мне немного своей грусти, запятнай меня своей чернотой, а я отдам тебе частичку своего красного. И обещаю, что больше никогда не позволю никому меня изменить». Так они обменялись цветами: немного счастья на немного грусти, немного черного на немного красного. К черной кляксе вернулся цвет, и она нашла в себе силы начать всё заново. А красная клякса обрела смелость быть собой. Никто и никогда больше не сможет погасить в ней красный».

Когда я заканчиваю, мне кажется, что я говорила целую вечность. Арес молча наблюдает за мной, и первое, что я замечаю — он расслабился.

На его лице читается уйма вопросов — вопросов, которые я угадываю, даже когда он не облекает их в звуки.

— Я люблю писать… обо всем понемногу. Мечтаю дописать роман, но когда вдохновение пропадает и сюжет не идет, я сочиняю сказки. Эта — одна из моих любимых.

Он улыбается. — Я так и понял, что это дело рук твоего умного котелка. Как и то, что красная клякса — это ты.

Эта его проницательность выбивает меня из колеи. — Я?

— Ну да. Твои родители, «синие», заставили тебя выбрать точные науки, как и у них, верно? Но ты рождена для гуманитарных.

— Ты помнишь, что я рассказывала тебе тогда?

Он наклоняет голову, глядя на меня почти с нежностью. — С чего бы мне это забывать?

Не знаю. Люди забывают большую часть того, что слышат. Слышат все, слушают — единицы.

— Очень милая сказка, Хелл, — шепчет он. — Но кое-что мне в ней не нравится.

Моё сердце замирает. Я никогда и ником не даю читать то, что пишу. Слишком боюсь услышать, что у меня нет таланта, что моё писательство — пустая трата времени и никому не интересно. Боюсь узнать, что я бездарна в том, что люблю больше всего на свете.

— Может, метафора с цветными кляксами? Согласна, звучит по-детски, но это же сказка. Или что-то не сходится? Может, диалоги… — я начинаю тараторить, отчаянно пытаясь найти изъян, который заметил Арес.

Он качает головой и перехватывает мои руки своими, пытаясь меня успокоить.

— Нет, Хелл. Плохо в этой сказке то, что она несет посыл, которому ты сама не следуешь.

Ох. Будто гора с плеч свалилась. Я глубоко вздыхаю. — Всё не так просто.

— Ты же помнишь Афродиту?

Вопрос застает меня врасплох, тем более я не понимаю, какое отношение она имеет к нам двоим.

— Да, конечно. А что?

— Она училась на психолога, хотя всегда мечтала заниматься астрофизикой. Её отец Кронос, мой дядя…

— Тот самый, чей гроб ты подпалил?

— Технически я поджег гроб. Но да, он самый, — он довольно ухмыляется: воспоминание о той выходке, кажется, его забавляет.

— Ясно.

— Так вот… — Он снова становится серьезным. — Дядя никогда не позволял ей поступать на астрофизику. Твердил, что это мужская специальность, и считал, что Афродите не хватит мозгов для такой науки. Она так и не решилась взбунтоваться по-настоящему и потратила годы на то, что не любила. А когда нашла в себе силы, было уже слишком поздно. И я не думаю, что твои родители безумнее Кроноса Лайвли.

Судя по рассказам об этом человеке… нет. Мои мать и отец по сравнению с ним — святые люди, хотя это и не достижение. Но это всё равно нелегко.

Иногда приходится подстраиваться под форму сосуда, в который тебя поместили. Кому-то везет выбрать форму по душе, а кому-то приходится ужиматься, чтобы хоть как-то втиснуться.

Я всегда была как песок. Куда насыплешь, там и лежу. Даже если мне плохо, даже если я ненавижу каждую секунду, проведенную там. Я знаю, что это неправильно, но каждый раз, когда я пытаюсь подать голос, меня затыкают.

Я не могу объяснить это Аресу. Он сильнее меня. И его окружают сильные женщины, такие как Хейвен Коэн и Афина Лайвли. Они не песок, они — железобетон. Они не подстраиваются, они сами выбирают себе подходящую форму. А если не находят — строят её сами.

Он решит, что я слабачка.

Арес вздыхает. — Спасибо. Ты мне правда помогла.

Когда я разворачиваюсь, чтобы уйти, его рука обхватывает моё запястье и заставляет остановиться. Мне страшно оборачиваться, потому что я чувствую — он гораздо ближе, чем был секунду назад.

— Повернись, Хелл.

Я повинуюсь, сама не зная почему. Лицо Ареса в нескольких сантиметрах от моего.

— Да?

— Может, тебе покажется, что сейчас не лучший момент обсуждать вчерашний поцелуй на пляже, но раз уж я всё равно показал свою уязвимость, то пойду до конца…

Его большой палец гладит тыльную сторону моей ладони, и его теплое дыхание касается моего лица. — Мне до смерти понравилось тебя целовать, Хелл. Намного больше, чем я мог вообразить. И я даже боюсь представить, что я почувствую, когда ты сама поцелуешь меня.

Будто движимая какой-то неосознанной силой, я придвигаюсь к нему. Хватило бы малейшего движения, чтобы коснуться его губ.

— Кто сказал, что я когда-нибудь тебя поцелую, Арес?

Его рука ложится мне на поясницу и легким нажатием прижимает моё тело к его телу.

Его грудь твердая, но теплая, и кончики его пальцев барабанят по моей спине под футболкой. У меня не хватает сил вымолвить ни слова — я в плену его прикосновений и парализована чернотой его зрачков.

— Поцелуешь, — отрезает он. Арес изгибает губы, а затем прикусывает нижнюю. — Только… не заставляй меня ждать слишком долго, Гений. Пожалуйста.

Глава 35

ВОЗВРАЩЕНИЕ ТУДА, ГДЕ МНЕ САМОЕ МЕСТО: В ЦИРК

Рожденный речным богом Кефисом и нимфой Лириопой, Нарцисс с первого мгновения был прекрасен, как бог. В тревоге о будущем сына Лириопа обратилась к великому прорицателю Тиресию. Тот предрек, что мальчика ждет долгая жизнь, если он сумеет не познать самого себя.

Арес

— Лиам раскопал кое-что интересное, — объявляет Гермес, дожевывая последний кусок сэндвича. Жует он без малейшего намека на элегантность.

— Могу заверить: никто не горит желанием это слышать, — отвечаю я.

Хелл бросает на меня предупреждающий взгляд. То, как она вечно защищает Лиама Бейкера, начинает становиться проблемой.

Херма мой ответ ни капли не задевает. Он делает глоток кока-колы и продолжает: — Мы решили сделать тебе подарок и вернуть тебя туда, где ты родился: в цирк.

Я уже придумываю язвительную ответку, когда Аполлон, сидящий по другую сторону стола, вскидывает бровь. — Серьезно?

— Ну, я не думаю, что Арес и впрямь родился в цирке, — отвечает Херм. — Это была шутка.

Аполлон закатывает глаза. — Нет, «серьезно» — в городе правда есть цирк?

Лиам бросает свой ужин и восторженно улыбается. — Он приехал сегодня утром, стоит в Плайякаре, это район Плайя-дель-Кармен. Нам обязательно нужно туда сходить!

— Знаете, как он называется? El circo de los ecos, — говорит Гермес, стараясь изобразить безупречный испанский акцент.

— Цирки нельзя поддерживать, — вмешивается Гера. — Там эксплуатируют и истязают животных.

— Мы навели справки. Это необычный цирк, скорее в стиле хоррор. Там два колеса обозрения, ларьки со сладостями и выпивкой, клоуны, а еще иллюзионисты и акробаты. Выступления с животными не предусмотрены, — объясняет Лиам.

Я никогда особо не фанател от цирков. И потому, что мне неинтересно смотреть на идиотов, пытающихся дрессировать обколотых транквилизаторами зверей-рабов, и потому, что я терпеть не могу клоунов и всю эту жуткую музычку.

Постепенно все одобряют план на вечер. Мне не очень хочется, но это всё равно лучше, чем торчать в номере, пока они развлекаются на пляже.