Танатос оглядывает меня с ног до головы с уморительной гримасой. После чего берет бутылку и наливает мне немного воды в стакан. Подносит его к моему носу, но я все еще не двигаюсь; поэтому он подносит его к моим губам, и я вынуждена открыть рот, чтобы попить.

Он смеется над этой жалкой сценой, а я отталкиваю его руку. Отворачиваясь, чтобы скрыть смущение, я встречаюсь взглядом с Аресом на танцполе. Он смотрит на нас с нечитаемым выражением лица.

— Знаешь, я бы предпочел тебя. Ты милая.

— Мне как раз не хватало комплимента от психопата, — бурчу я, проходя мимо него, чтобы наполнить чашу с пуншем. Ботаники, любящие математику, пьют как алкоголики.

Танатос изучает обстановку и замечает книгу, которую я принесла с собой. Я читаю ее в перерывах, когда не нужно менять бутылки. Он тянет руку, чтобы взять ее, но я шлепаю его по руке, заставляя отступить. Он фыркает.

— Кстати, я голосовал за тебя, если тебе от этого станет легче.

Я собираюсь ответить, когда он поднимает бледный палец и указывает мне на что-то. Девушка с длинными черными волосами только что вошла в зал. Судя по реакции Ареса, это кто-то важный.

— Это Цирцея, мозг этой игры, — поясняет Танатос.

В тот момент, когда кошачьи глаза Цирцеи останавливаются на мне, она улыбается и делает знак обратить внимание.

Экран сбоку зала оживает, и появляется вертикальное видео, снятое, вероятно, на телефон.

На нем Арес и Харрикейн, их можно узнать, несмотря на не самое лучшее качество.

— …надеюсь, ты рада пойти на бал со мной. Знаю, ты не учишься на математика и тебе эти вещи не интересны, но…

Харрикейн перебивает его. — Нет, на самом деле я очень рада. Надеюсь, ты доволен, что победила я.

Мое сердце начинает колотиться как бешеное.

— Я боялся, что победит Хейз, учитывая, что весь день для меня выбирали худшие варианты, — отвечает Арес. — Видимо, напоследок решили вознаградить меня тобой.

Сердце пропускает удар. А затем начинает биться еще быстрее, чем раньше. Весь зал в гробовой тишине смотрит видео. Включая Ареса и Харрикейн. Она выглядит уничтоженной, ей жаль, что мне пришлось узнать правду вот так.

У него открыт рот. Он ищет моего взгляда, но я уклоняюсь.

— Уверен? — продолжает Харрикейн на видео.

— Более чем уверен, Харрикейн, ты лучший выбор, — говорит Арес. — Я общаюсь с твоей соседкой только для того, чтобы подобраться к тебе. Ну и потому что она всегда одна, и мне ее жалко.

Экран гаснет. Кто-то смеется. Смешки тихие, но их так много, что они нарастают и становятся отчетливо слышны. Неужели каждый раз, когда я пытаюсь хоть немного довериться Аресу, он заставляет меня смертельно об этом жалеть?

На меня смотрят все. Худший кошмар интроверта, которому нужно сделать глубокий вдох даже перед тем, как зайти в супермаркет и сказать: «Доброе утро».

Я опускаю голову и делаю вид, что занимаюсь бутылкой ликера. Она выскальзывает из рук и разбивается об пол, забрызгивая мои туфли и брюки до колен.

Танатос тут же оказывается рядом. Я пытаюсь прогнать его, но он опускается на колени у моих ног и начинает собирать осколки.

— Стой, — приказывает он.

Берет салфетки, смачивает их водой и трет мои брюки, пытаясь отчистить меня как может.

Цирцея берет микрофон и пробирается на танцпол, махая руками и приказывая студентам расступиться и освободить ей центр сцены.

Арес шепчет что-то Харрикейн, и она отходит, вставая в стороне.

Теперь, когда все сосредоточены на Цирцее, я позволяю себе посмотреть. Сразу нахожу остальную семью. Я их не замечала до сих пор. Здесь все. Включая Лиама с его гекконом в руках.

Свет приглушается, становится тусклым, отбрасывая зловещие тени на зал. Входные двери закрываются с грохотом, и я первая вздрагиваю от испуга.

— Вы готовы к финальному опросу? — Никто не отвечает. — Доставайте телефоны, смелее. Меньше, чем через две минуты он будет онлайн.

Танцпол озаряется светом тысячи прямоугольников — экранов телефонов. Единственные, кто не склонил головы над экранами, — это Арес, Цирцея и остальные Лайвли. Даже Танатос смотрит.

— Давайте сыграем в игру, хотите? Разгадаем маленькую тайну. Чтобы было интереснее, — начинает Цирцея. — Кто-то из Лайвли выпил отравленный кофе. Проблема в том, что мы не знаем, кто этот неудачник. Хейвен? Хайдес? Зевс? Гера? Посейдон? Или Лиам? Парень, который вообще не имеет отношения к семье, но вечно оказывается в центре их разборок?

— Короче, Ворона, — бросает ей Арес. Он так и не научился, когда лучше промолчать.

— Противоядие здесь. — Цирцея достает круглый пузырек из потайного кармана платья. — И я дам его тому, кто был отравлен. При условии, что Арес сам мне на него укажет.

— Появился, — шепчет парень неподалеку от стола. — Опрос вышел.

Присутствующие тоже начинают перешептываться.

Это всего лишь игра, так утверждает Цирцея. И в этом уверены все в зале. И все же что-то подсказывает мне, что здесь есть доля правды. Возможно ли, что один из них отравлен всерьез?

Я наклоняюсь вперед, заглядывая через плечо Танатоса. Он замечает это и отходит в сторону, чтобы показать мне сторис в Инстаграме.

Выберите, как Арес спасет члена своей семьи.

Он должен сам угадать, кто был отравлен, полагаясь на удачу. У него всего одна попытка.*

Имя спрятано в шкатулке на дне бассейна Йеля. Он должен нырнуть и проплыть, чтобы достать ее.*

Я перечитываю второй вариант пять раз.

Почему она выбрала воду? Это случайность или она знает о его фобии? Как она может знать, если я сказала Танатосу обратное? Он мне не поверил?

Я поднимаю голову. Темные глаза Ареса устремлены на меня, затуманенные самой мрачной болью, какую я когда-либо видела. Болью, которая с каждой секундой превращается в ярость. Они требуют моего внимания. Требуют, потому что он думает о том, о чем мне нетрудно догадаться.

Он думает, что это я подсказала ей.

Глава 12

ЗАКАНЧИВАЮ ВЕЧЕР, ПОЧТИ УМИРАЯ

В греческой мифологии архетип матери не всегда положителен и нацелен на защиту; в древней традиции существует множество материнских фигур, виновных в ужасных деяниях. Среди них Гера, законная и целомудренная супруга Зевса, символ супружеской верности, но также и ревности. Разъяренная изменами Зевса, она часто обрушивает гнев на его незаконнорожденных детей, в том числе на Геракла, которому подсылает в колыбель двух страшных змей. Когда он вырастет, она доведет его до безумия: он убьет свою жену и собственных детей, и, чтобы искупить вину, будет вынужден совершить двенадцать знаменитых подвигов.

Арес

Моя мать никогда не хотела ребенка.

Она была наркоманкой без гроша за душой, которая, чтобы наскрести на пару граммов, трахнулась со своим дилером и не потрудилась предохраняться.

Моя мать никогда не хотела меня.

Я был ошибкой, спиногрызом, из-за которого ей приходилось тратить деньги на еду, чтобы меня кормить.

К счастью, я мог утолять жажду водой из-под крана.

К счастью, в моей крохотной спальне было огромное окно, которое пропускало достаточно света. Так мне не приходилось жечь электричество, и я экономил ей деньги на счетах. А когда наступала ночь, мои глаза привыкали к тусклым лучам луны, чтобы я мог доделать уроки.

У моей матери никогда не находилось для меня слова утешения.

Я был неблагодарным мелким говнюком, помехой, тупым сопляком, который путался под ногами.

Слова стали тем, что я ненавидел больше всего. Они ранили. Потому что она бросала в меня самые ужасные из них. Но цифры… они были утешением: цифрами она не могла сделать мне больно. Поэтому я в них и влюбился. Когда она орала на меня, пьяная и под кайфом, я запирался в комнате и писал ряды чисел. Начиная с нуля, продолжал до бесконечности. Одно за другим, на листах тетради в клетку. Дойдя до 2 479, я получил синяк на лице.

Дойдя до 4 999 — отпечаток ее ладони на спине.

На числе 5 001 счет замер на два дня, потому что она швырнула меня об стену, и от удара затылком о гипсокартон я был в отключке несколько часов. Дойдя до 6 233, я уже не был уверен, что меня зовут Кайден. Я начинал верить, что меня зовут «тупой сопляк».

На числе 6 780 я узнал значение слова «аборт».

На числе 7 015 моя последовательность прервалась. Мама отвела меня на пляж, однажды утром. Мне было одиннадцать. Она прогулялась со мной у кромки воды, а потом спросила, не хочу ли я поиграть с ней в воде.

Я был ребенком, откуда я мог знать, что она хочет меня убить? Я был ребенком, который никогда не видел моря, откуда я мог знать, как легко в нем утонуть, если не умеешь держаться на плаву?

Когда соленая вода дошла мне до горла, мамина рука схватила меня за затылок и толкнула вниз. Она повторяла, что скоро все закончится. Просила ласковым тоном не сопротивляться. Если я буду сопротивляться, мне будет больнее. Я должен был расслабиться. Перестать махать своими дурацкими ручонками. Перестать бороться за жизнь. Я это заслужил.

Я до сих пор спрашиваю себя: за что? Как ребенок может такое заслужить? Что я сделал ей такого ужасного? Потом наступила тьма. Когда я очнулся на больничной койке, первое, что я сказал, было: «Где мама?»

Не потому, что искал материнскую фигуру. Не потому, что был напуган без нее. Наоборот. Я спросил, потому что боялся, что она действительно здесь. Мне нужно было услышать не: «Она здесь, не волнуйся», а: «Ее нет, не беспокойся».

На числе 7 402 я боялся называть Тейю «мамой». Боялся, что и у нее однажды появится желание меня убить.

Я пробыл в медикаментозной коме три месяца. Врачи думали, что я не выкарабкаюсь. Никто никогда не учил меня, что под водой нужно держать рот закрытым и не дышать. Я пытался выпить ее, эту воду. Надеялся, что, если я ее проглочу, она закончится, и я снова смогу дышать. Надеялся, что смогу выпить все море.

Я провел два года на реабилитации. Пять месяцев после того случая я не хотел даже принимать душ. Как только меня заводили в ванную и включали воду, сердце в груди взрывалось, и я начинал кричать.

Мне нравились только грозы. Нравились, потому что они шумели. Заглушали голос матери, который я постоянно слышал в голове. Если бы в то утро, когда она пыталась меня убить, была гроза, я бы не слышал ее голоса. И сейчас не помнил бы его.

Иногда мне до сих пор трудно принять банальный душ. Иногда у меня все еще проблемы. Ванны для меня вообще под запретом. Погружать все тело в воду — это ужас.

Только четыре человека знают, почему я боюсь воды. Тейя, моя мать. Хейвен. Хайдес. И Зевс. Шесть, если считать Геру и Посейдона, которые знают просто, что я не умею плавать.

И никто из них никогда не предал бы меня, раскрыв это Танатосу или Дженнифер Бенсон, Цирцее, Джунипер.

Пошла она в жопу со своими миллиардами имен.

Исключая предательство с их стороны, остается только один человек. Хелл. Хейзел. Чертова Фокс.

Сколько еще раз она говорила с Танатосом после того случая на футбольном поле? Утром я видел, как он шел за ней, когда я был в холле. Даже сегодня, на балу, я видел их вместе больше часа.

— Я не полезу в воду, — вырывается у меня против воли, пока время идет, а опрос собирает все больше голосов.

Цирцея выгибает бровь и улыбается. — А, нет? Почему? В твоем возрасте ты еще не умеешь плавать, Арес? Тебе нужны нарукавники?

— Откуда ты знаешь? Откуда знаешь, что вода — моя слабость? — выпаливаю я импульсивно.

Сомнения разъедают меня. Удар локтем в бок заставляет выругаться от боли. Зевс. Он бледен как труп, кажется, он боится исхода опроса больше меня.

— Мог бы оставить ей хотя бы презумпцию невиновности. Не факт, что она знала наверняка, а ты ей только что подтвердил, — шипит мой брат.

Неважно. Или, по крайней мере, мне будет важно потом. После того как я узнаю, кто, блядь, стукач. Сейчас мне нужны ответы.

Джунипер начинает расхаживать. Стук ее каблуков по полу почти так же раздражает, как ее голос. Она кружит вокруг меня, изучая, словно я ее добыча.

— Разве это не очевидно? Хелл.

Хелл. Хелл? Хелл.

Моя голова наполняется шумом ее имени. Всего четыре буквы повторяются бесконечно, превращаясь в неразборчивый гул.

— Ты врешь, — говорю я наконец. Она придумает что угодно, лишь бы сделать мне больно. — Когда бы она успела тебе сказать?

Она откидывает голову назад и от души смеется.

— Хули ты ржешь своим вороньим гол… — взрываюсь я.

Рука Геры зажимает мне рот, не давая закончить фразу.

Джунипер, кажется, не обратила внимания. Она перестает смеяться, берет себя в руки и поправляет складку на платье.

— Мне — нет. А Танатосу? Ну, она могла что-то сказать. Тебе все еще кажется это невозможным?

Те, о ком речь, уже подходят к нам. Танатос, уверенным шагом, руки в карманах. На полпути он опускает голову, отрывает бейджик с именем «Дэнни» и бросает на пол.

Хелл, отставшая от него, запыхавшись, пытается догнать. — Я не… — начинает она.

— Это правда, — перебивает ее Танатос. — Хелл мне сказала. Спасибо, кстати. — Он обращается к ней с улыбкой.

Хелл застывает с открытым ртом. Я жду, что она скажет что-то в свое оправдание, но напрасно.

— Нет, это неправда. — В который раз я защищаю ее. Но сейчас я уже не так уверен в своих словах.

— Ты видел меня утром, да? — спрашивает он. — В холле. Ты видел, как Фокс уходила, а потом мы обменялись долгим взглядом. Я пошел за ней. Мы были вместе… не знаю, полчаса. Верно?

Хелл стоит неподвижно, как статуя. — Да, мы были вместе, но я не…

Он указывает на нее. — Подтверждено.

— Я не говорила тебе про воду! — протестует она наконец.

Она кричит это. Впервые слышу, чтобы она так повышала голос, она, которая обычно говорит тихо, словно надеясь, что никто ее не услышит. Танатос постукивает указательным пальцем ей по лбу, в ровном ритме, и она не двигается. Я хотел бы схватить этот палец и сломать пополам.