Пока мы занимались нашими исследованиями на станции № 41, ветра было мало, а когда он дул, то гнал лед в открытое море. Временами же наступал полный штиль. Погода была ясная.

Вскоре перед нами со стороны моря скопилось так много льда, что из бочки уже нельзя было различить впереди открытую воду. Но лед не был сплочен, а на северо-восток помещалась бухта свободной воды.

19 августа. В течение дня ветер перешел в западный.

Мы опять приближались к открытому морю и скорее, чем думали, очутились у кромки.

От открытого моря нас отделяло всего несколько льдин. Только мы успели опустить измеритель течения, чтобы сделать последние наблюдения на глубине 330 метров, как я заметил, что лед стал смыкаться; мы рисковали очутиться зажатыми между двумя мощными льдинами.

Это не обещало ничего хорошего, особенно здесь, в соседстве с открытым морем, где уже видно было значительное волнение. Надо было как можно скорее выбираться из льдов. Мы немедленно запустили мотор.

Одновременно мы старались при помощи багров и шестов отталкивать льдины как можно дальше от судна. Но это плохо удавалось, так как они были слишком массивны. Мы хотели проскользнуть в последнюю щель между ними, но опоздали на какую-нибудь минуту. Мощные льдины столкнулись прямо перед носом «Веслемё».

Итак – назад, да как можно скорее, чтобы повторить попытку по ту сторону льдины. Там оставался еще проход. Но мы опять опоздали и оказались среди сплоченного льда.

Мотор еще не разогрелся, и мы не могли пустить его в ход. Качка была не из приятных. Нам необходимо напрячь все усилия, чтобы проложить себе путь между двумя льдинами впереди.

Мы сошли на лед, вооружившись баграми, и уперлись ими в соседнюю льдину, которая чуть сдвинулась. Мы поддали, и льдина подвинулась еще больше. В помощь нам был поднят фок, и «Веслемё» стала продвигаться в образовавшуюся щель.

Наконец судно продвинулось достаточно, и мы изо всех сил налегли на причальные тросы, чтобы протащить судно окончательно. «Веслемё» послушно последовала за нами.

Теперь оставалось только нам попасть обратно на борт. С последнего выступа льдины мы вскарабкались на нос, и скоро «Веслемё» снова заскользила по открытой синей воде.

Выйдя из льдов, мы сделали станцию (№ 42), всего в нескольких сотнях метров от кромки льда. Здесь нас опять ожидал сюрприз.

На таком близком расстоянии от льда вода поверхностного слоя оказалась значительно теплее. Температура на глубине 20 метров повысилась с +1,5 ℃ до +3,8 ℃, а на глубине 50 метров – с +0,8 ℃ до +2,8 ℃. Так как соленость не увеличилась в соответствующей степени (всего только от 33,99 ‰ до 34,08 ‰ на глубине 20 метров и от 34,65 до 34,71 ‰ на глубине 50 метров), то вода на этих глубинах в открытом море была гораздо легче, чем в нескольких сотнях метров расстояния, среди плавучих льдов. То обстоятельство, что она могла, несмотря на это, держаться здесь, можно, пожалуй, объяснить только большой разницей в скоростях течения в различных слоях.

Мы поставили паруса и пошли, лавируя, вдоль кромки льдов к юго-западу.

20 августа. Всю ночь и следующее утро мы продолжали лавировать к юго-западу. В полдень мы сделали станцию (№ 43 на 80°20′ с. ш., 10°4′ в. д.) на глубине 565 метров, причем обнаружили воду полярного течения с температурой ниже нуля от поверхности до глубины около 70 метров. Ниже оказалась более теплая атлантическая вода, но не такая теплая, как дальше к востоку. Очевидно, мы находились уже к западу от стрежня течения.

Жизнь, как всегда, полна перемен. Сегодня стоит один из тех солнечных дней, которые здесь, в северных льдах, бывают так дивно хороши.

Море чудесного голубого цвета, сверкающие на солнце мелкие волны плещутся о борта «Веслемё». Вдали, насколько хватает глаз, искрится лед, кое-где образующий высокие торосы. Небо сияет нежной лазурью.

Перед нами в северо-западном направлении врезается в лед синяя бухта открытой воды; она подает нам надежду, что, быть может, там мы достигнем цели наших стремлений – больших глубин над уступом материковой отмели, где начинается глубоководный Полярный бассейн.

В такие дни, как сегодняшний, человек полон благодушия и склонен прощать судьбе все тяготы ненастных дней со штормами и туманами.

Но вот с юго-запада надвигается полоса тумана, растягиваясь вдоль ледяной кромки. Вскоре она поглощает и нас, а вслед за тем юго-западный ветер начинает завывать в такелаже.

Барометр падает. Ветер свежеет. Очевидно, мы проведем беспокойную ночь. Берем четыре рифа у грота и еще несколько рифов у прямого паруса и фока. Затем начинаем лавировать вдоль кромки к юго-западу.

21 августа. К утру ветер крепчает, и нам приходится пустить в ход мотор, чтобы удерживаться на некотором расстоянии от кромки сплоченного льда. Волнение растет, и «Веслемё» то и дело глубоко зарывается носом.

Море вздулось; начинается настоящий шторм. Барометр продолжает падать.

Я надеялся, что, следуя вдоль кромки льдов, мы будем защищены от ветра, но ветер забирает к югу, гонит нас прямо на лед, о который повсюду разбиваются высокие волны.

Приходится взять курс в открытое море. Мы легли бакштагом, надеясь переждать погоду и снова войти в плавучие льды, чтобы продолжать наши работы.

Волны так высоко хлестали через палубу, что достигали ялика в шлюпбалках и чуть не сорвали его оттуда. От времени до времени «Веслемё» так кренилась, что волны перекатывались через ют.

Шторм, по-видимому, затягивался; налетел он с юго-запада, но вскоре перешел к северу и северо-востоку. Оставаться здесь и выжидать больше не имело смысла. Лучше было искать защиты под берегом.

Пока я, раздумывая об этом, стоял на палубе, прибежал вдруг с криком машинист:

– Она дала течь, вода между палубами!

Он открывает световой люк в машинном отделении и заглядывает вниз. Вода уже доходит до махового колеса.

– Судно наполовину залито! – восклицает он.

Как могло это случиться? Неужели судно дало течь от ударов волн?

Нет, невозможно! Как могла «Веслемё» дать течь, когда она тверже скалы! Быть может, открылись где-нибудь клапаны? Я попросил машиниста как можно скорее запустить мотор, чтобы привести в движение механическую помпу.

Когда я заглянул в машинное отделение, где он работал, вода струей лилась из мотора и плескалась на полу.

Оказалось, что во время качки выскочила пробка выхлопной трубы под кормой, и вода хлынула в широкое отверстие трубы. Вследствие этого глушитель и сам мотор наполнились водой, которая не переставала струиться из мотора в машинное отделение, разливаясь оттуда по всему судну.

Так как спохватились не сразу, то неудивительно, что вода проникла повсюду. Хорошо еще, что стюард заметил течь вовремя, когда ходил за маслом в кладовую под средней палубой.

Трудно было запустить мотор с наполненным водой цилиндром. Прежде всего надо было удалить воду из глушителя, во всяком случае хоть частью, а затем уже из цилиндра.

Машинист работал, как герой. Он отвинтил крышку глушителя и пробил дыру в сальнике, так что вода брызнула оттуда струей.

Тем временем Улавес мастерил втулку, обернув тряпками и лоскутами бутылку от водяных проб, которой мы хотели заткнуть отверстие выхлопной трубы, чтобы вода оттуда больше не вливалась, пока мы будем запускать мотор.

Но не легко было попасть в отверстие снаружи, когда судно качало вверх и вниз на высоких волнах. Пока мы трудились, свесившись за борт, нас несколько раз основательно окатило волной. В конце концов нам все же удалось заткнуть отверстие.

Наконец мы услышали первую вспышку мотора. Вот была радость! Затем мотор застучал – пуф-пуф-пуф. Вода и пар брызнули из выхлопной трубы далеко в море, и мы заметили, как тяжело работает мотор, наполненный внутри грязной водой.

В довершение несчастья треснул сальник у цилиндра. Сальник глушителя уже был продырявлен, и циркуляционная труба испортилась. Машинисту пришлось пустить циркуляционную воду через глушитель, который и без того был заполнен ею до половины. Вследствие качки вода переливалась в машинное отделение. Но тем не менее мотор продолжал работать.

Тогда мы наложили ременную передачу на маховик центробежной помпы. Сначала ремень все время соскакивал, но в конце концов все же колесо завертелось, и водяная струя брызнула далеко в море к великой радости моей и Улавеса: мы оба были на палубе и ждали этого момента с нетерпением. Какое облегчение было избавиться от этого наводнения!

Но нашему торжеству быстро наступил конец. Вскоре помпа стала подавать мало воды, а временами и вовсе не подавала. Заупрямилась и отказалась работать. Очевидно, что-то было неладно с всасывательной сеткой трубы в трюме. Но нырнуть на дно залитого водой трюма, чтобы вычистить сетку, было совершенно невозможно. Кроме того, трюм был загружен жестянками с консервами[144].

Туман стал редеть, и вдруг совсем недалеко мы разглядели сквозь туман остров.

В самом деле, это была земля, ошибки быть не могло. А я-то думал, что мы находимся от нее на расстоянии восьми-десяти миль. Очевидно, пока мы ночью шли бакштагом, нас относило скорее, чем мы думали.

Ветер значительно упал, так что мы отдали риф на фоке и под парусами и мотором быстро пошли к берегу.

Это был остров Амстердам. Мы в этом ничуть не сомневались. Перед ним находился небольшой островок. Норвежские острова это не могли быть, а других поблизости не было.

И действительно, когда на востоке тоже прояснилось, мы увидели несколько островов и опознали Фогельзанг и Кловен Клифф («Растресканный камень»).

Шторм мы в самом деле выдержали не шуточный. Когда я утром спустился в каюту, то нашел ее в печальном виде. Все вверх дном и вперемешку: книги, одежда, сапоги, ночные туфли, жестянки, дробовики, курительные трубки, бутылки, колбы, стеклянные трубки, карты и разные приборы. Керосиновая печка опрокинулась, и керосин залил одежду и сапоги.

Хуже всего было то, что граммофон, сорвавшись со своего места на книжном шкафу, разбился в куски; ящик и труба отскочили в разные стороны, металлический диск докатился до ствола мачты, очевидно собираясь исчезнуть в мачтовом отверстии в качестве балласта. Ручка и мембрана куда-то совсем пропали. Вероятно, они уже очутились внизу и плавали где-нибудь.

Несмотря на качку, я спас что только было возможно.

Мы быстрым ходом шли с подветренной стороны острова Амстердам и спустя короткое время очутились в более спокойных водах. Центробежная помпа кое-как работала. Кроме того, мы взялись за ручные помпы, и вскоре вся вода была выкачана из «Веслемё».

Мы решили зайти в бухту Вирго и бросить там якорь, чтобы привести все в порядок.

К тому времени, когда мы вошли в Смеренбург-фьорд, все как будто наладилось, но тут сдала машина, отказалась работать с пробоиной в сальнике, откуда снопами вырывались искры. Пришлось снять покрышку и калоризатор, чтобы поставить новый сальник, пока «Веслемё» весело бежала дальше под парусами.

Мы уже различали бухту Вирго за низменностью острова Амстердам.

Но что это? В бухте стоит пароход! И даже два! Один черный, другой белый. Пассажирские пароходы с флагами и вымпелами и туристами.

Мне стало как-то не по себе. Однако поблизости не было никакой другой гавани, где можно было бы укрыться в такой ветер.

Оба парохода разводили пары, очевидно, собираясь выйти в море. Не оставалось другого выхода, как зайти в бухту.

Мы легко миновали мелководье в восточном устье пролива, так как я уже успел изучить его немного, и скоро «Веслемё» заскользила по водам бухты.

Весь берег был черен от народа; гребные и моторные лодки сновали взад и вперед с пассажирами. Прежде туристы приезжали сюда, чтобы лицезреть Уэльмана и его воздушный шар. Теперь они приезжают обозревать оставшиеся после него развалины, как будто дома в Европе не видали железного хлама.

Едва мы успели бросить якорь в глубине бухты, как к нам подошла шлюпка с «Короля Харальда» – парохода из Тронхейма, того самого судна, на котором Лив отправилась из Тромсё домой. Сам любезный капитан явился пригласить нас к себе на ужин, но мы были совсем в непрезентабельном виде и вдобавок сильно устали и от последних дней, проведенных без сна, и от всех трудностей жизни в полярных морях.

Капитан рассказал нам, что погода во время их плавания была неблагоприятная. Они побывали в Адвент-фьорде, в Ис-фьорде и только что счастливо избежали опасности быть затертыми во льдах, которые входили в Ис-фьорд с юга.

По плану он должен был зайти в Сассен-фьорд – между прочим, чтобы захватить оттуда какого-то англичанина или шотландца, – но не мог пройти туда из-за льдов, и человек этот до сих пор сидит там и бог весть как оттуда выберется – у него нет лодки.

В Грён-фьорд «Королю Харальду» тоже не удалось зайти. Вся южная часть Ис-фьорда была забита льдом, простиравшимся далеко в открытое море, и капитан был доволен, что ему удалось проскользнуть через лазейку, которая еще оставалась около северного берега фьорда.

Привезенную из Норвегии почту он не мог доставить в Ис-фьорд – мы обещали ему захватить ее с собой. Сложнее обстояло дело с пассажиром, который хотел попасть в Грён-фьорд, чтобы остаться там на зиму на угольных копях Анкера.

Они побывали в Кросс-фьорде, но и там их встретила плохая погода. Солнца они не видели ни разу за все плавание. Теперь они собирались идти на север до кромки льдов, чтобы показать ее туристам перед возвращением на родину. Мы, насколько могли, осведомили капитана о состоянии льдов на севере. Затем он распрощался и отправился обратно на свое судно.

Глыба морского льда

Сидя за ужином, я опять услышал, что подошла лодка. Это была почта, которую доставили нам на борт. Выйдя на палубу, я увидел штурмана Гетц с «Короля Харальда», привезшего нам от капитана два свежих хлеба, жестянку со свежими яйцами и горячих сдобных пышек. Мы искренне поблагодарили за такую любезность.

Вскоре оба парохода с туристами снялись с якоря и пошли на север к границе плавучих льдов, чтобы затем пуститься в обратный путь.

Бухта Вирго, 22 августа. Сегодня ночью опять задул северо-восточный ветер, притом довольно свежий. Не здесь ли как раз его родина?

Мы предприняли экскурсию на остров Амстердам, чтобы, между прочим, осмотреть развалины старинного голландского китобойного города Смеренбург[145] (то есть «Город сала»).

Плоская и низменная песчаная отмель далеко выходила в море. На берегу лежали стволы леса-плавника, но от построек ничего не осталось, кроме пяти-шести бугров на берегу. Они, должно быть, обозначали места, где некогда находились огромные котлы салотопен.

Подальше внутрь страны мы нашли на равнине старинную могилу с остатками гроба. Он был открыт и полон воды, а возле валялась одинокая черепная кость, словно символ превратностей судьбы.

Еще дальше находилось озерко, равнина здесь отлого поднималась и была усеяна большими валунами из серого гнейса и гранита.

Окруженная сероватыми оголенными скалами с окутанными туманом вершинами и ледниками, поблескивающими из-под туманного покрова по ту сторону фьорда, страна эта казалась олицетворением пустыни и одиночества.

Там же виднелся домик – памятник трагедии шведского героя и хаос развалин, оставшихся от шумихи, раздутой американскими газетами и вокруг предприятия Зельмана.

На нашей стороне пролива песчаные бугры и упомянутая могила – единственные уцелевшие памятники о временах расцвета Голландии, когда сотни кораблей стояли на якоре здесь во фьорде, когда повсюду кипела жизнь и наживались состояния у подножия этих суровых скал, которые и тогда были такими же серыми и голыми, как сейчас.

На этом месте более 250 лет тому назад стоял целый город с лавками и улицами. Не менее 10 000 человек толкались тут среди шума товарных складов, на салотопнях, в игорных притонах, в кузницах и мастерских, в трактирах, где пили и плясали. У этого плоского берега кишели лодки с возвращавшимися со своего рискованного промысла моряками-китоловами, а также пестро разряженными женщинами, приехавшими ловить мужчин.

И все это чтобы снабжать Европу ворванью, а – самое главное – прекрасных дам китовым усом, чтобы они могли коверкать свою фигуру туго зашнурованными корсетами или кринолинами.

Но зимой и в те времена здесь было пусто и мертво. Все тогда бежали отсюда, и только в некоторые годы оставалось зимовать несколько смельчаков, да и те редко выдерживали целую зиму.

Постепенно кит истреблялся, пока совсем не исчез, и в конце концов зима снова безраздельно завладела этой пустынной страной.

Бухта Вирго, пятница, 23 августа. Зимняя погода. Вчера вечером снег толстым слоем покрыл палубу; сегодня утром то же самое. На горах и каменных россыпях свежевыпавший снег. Туман окутал горные вершины, северный ветер опять хлещет воды пролива. Вот он, настоящий Ледовитый океан!

Я решил больше не выжидать хорошей погоды. Время идет, пора двинуться на юг. Ветер немного стих, словно желая смягчить нам разлуку.

Странное дело – в каждой разлуке есть своя доля печали. Теперь как будто трудно оторваться от этой безрадостной пустыни с ее льдами и ледниками, с ее морозами и опасностями.

И все же есть что-то благотворное в этом непреодолимом одиночестве, которое приносит стране зима. Последние летние гости уехали вчера с пароходами. Эта примитивная природа, куда не достигает больше мирская суета, выступает теперь во всем своем величии, окруженная ледовитым морем и бесконечными ледяными полями.

Мы уходим обратно на юг, навстречу людям и жизни, а чего мы, в сущности, ищем там…

Мы подняли якорь и под парусами и с мотором пошли мимо острова Амстердам в открытое море.

Проходя к западу Датским проливом, между островами Датским и Амстердам, невольно поражаешься резкой разнице между крутыми стенами пролива и мягко округленными волнистыми очертаниями гор внутри этих островов по обе стороны пролива.

Последний, словно желоб, врезан в древнее береговое плато.

Сглаженная, только слегка волнистая поверхность обоих островов, сложенных из твердого гранита, относится, как уже упоминалось выше, к более древнему периоду – быть может, к меловому, когда суша по отношению к морскому уровню лежала ниже и твердые горные породы постепенно разрушались эрозией до уровня моря. Очевидно, это был тот самый период, когда земля к востоку и западу от Вийде-фьорда приобрела свою ровную волнистую округленную поверхность.

После многих перемен поверхность постепенно достигла своей нынешней высоты над уровнем моря. Долины, подобные этому проливу и Вийде-фьорду, были проложены выветриванием в позднейшие времена; главными факторами разрушения были мороз и лед, которым, вероятно, способствовали горные обвалы.

Волнистая поверхность гор является результатом сглаживания и шлифовки их ледниками.

Было около 3 часов пополудни, когда мы оставили за собой Датский пролив и взяли курс на юг вдоль западного побережья Шпицбергена.

Мы поставили все паруса, какие только могли. «Веслемё», танцуя на синих волнах, оставляла позади один ледник за другим. В 9 ч. 30 мин. вечера мы как раз проходили траверз Птичьего мыса.

Затем продолжали идти к югу, опять через пролив Принца Карла, и к полуночи миновали риф.

24 августа. Когда мы утром подошли к устью Ис-фьорда, довольно сплоченный лед тянулся от мыса Дауман на северном берегу до мыса Старостина на южном.

Стройная «Веслемё» как угорь скользила между льдинами. Однако время от времени нам приходилось отталкиваться, а ей пробиваться носом в узкие проходы. Это удавалось отлично, лед был не из тяжелых. Только винту постоянно грозила опасность, и мы все время должны были следить, чтобы он не сломался о льдины.

Вскоре худшее осталось позади, и мы полным ходом пошли через рыхлый разреженный лед.

Мы сделали станцию (№ 44) во льдах посреди устья фьорда (глубина 418 метров) и, к удивлению, нашли, что, за исключением воды у самой поверхности, а быть может, и у самого дна, водные слои были здесь теплее, чем в июле, несмотря на появление льда. На поверхности температура была +0,8 ℃, а на глубине 5 метров уже +1,0 ℃ и на глубине 10 метров +1,6 ℃.

В полдень мы бросили якорь перед радиостанцией в Грён-фьорде.

Керосин, о доставке которого мы просили телеграммой, до сих пор еще не прибыл. Зато ответная телеграмма сообщала нам, что он отправлен в четверг, 22 августа, с пароходом «Мунро», принадлежащим американской угольной компании, и должен, по всей вероятности, прийти завтра в Адвент-фьорд.

Пассажиру «Короля Харальда» каким-то счастливым случаем удалось добраться сюда раньше нас. На обратном пути от кромки льдов к югу пароход был задержан у Ис-фьорда радиограммой с просьбой принять на борт одного больного, которого находящаяся здесь русская экспедиция доставит к пароходу на лодке.

Еще одна экспедиция с трагическим исходом! Ее руководитель Русанов[146] приобрел в Олесунне моторную яхту «Геркулес» и прибыл на ней прямо на Шпицберген с целью сделать заявки на угольные участки для русского правительства. После этого он предполагал идти на восток мимо Новой Земли.

Молодой мореплаватель Кучин[147] был капитаном корабля и океанографом экспедиции. Человек энергичный и способный, он несколько лет тому назад прошел курс океанографии у профессора Хелланд-Хансена в Бергене. После этого он исполнял должность океанографа на борту «Фрама» во время экспедиции Амундсена к Южному полюсу в 1910 и 1911 годах. Он с большим нетерпением ожидал нас сюда, как сказал заведующий телеграфной станцией, передавший мне от его имени поклоны и добрые пожелания. В качестве врача в экспедиции участвовала женщина, француженка, доктор медицины Ж. Жан[148], а в качестве машиниста – Семенов, студент-технолог; кроме них было еще семь человек. Они ушли на юг накануне моего прибытия.

Русанов возымел несчастную идею, что благодаря впадающему в Баренцево море Гольфстриму на востоке севернее Новой Земли должны находиться открытые водные пространства, которые и представляют самый верный и легкий путь к сибирским берегам. Он, очевидно, упустил из виду, что опыт прошлых лет указывал как раз обратное.

Штормом отнесло их к востоку, к Маточкину Шару на Новой Земле. Там Русанов оставил 30 августа краткое и странное сообщение, гласившее:

«Иду к северо-западной оконечности Новой Земли; оттуда на восток. Если судно погибнет, я беру курс на остров Уединения, Новосибирские острова и остров Врангеля. Продовольствия имею на год. Все здоровы».

С тех пор никто больше не слышал об экспедиции[149].

Быть может судно было затерто льдами и стало дрейфовать на север, где оно и погибло, подобно «Святой Анне» – судну другой русской экспедиции под руководством Брусилова[150], в том же году застрявшему во льдах Карского моря.

На следующее лето, во время моего путешествия в Сибирь[151] мы напрасно искали следов экспедиции Русанова на острове Диксона, расположенном к северу от устья Енисея. Русанов, наверное, побывал бы там, если бы попал со своим судном в Карское море. Так же напрасно искали следы его пребывания на берегах Новой Земли и, кроме того, на острове Уединения, где поиски вел Свердруп[152].

Этот год отмечен был целым рядом несчастных экспедиций. Погибли германская экспедиция Шредер-Штранца, затем две русские экспедиции – Русанова и Брусилова, а еще одна русская экспедиция терпела бедствие на Земле Франца-Иосифа, но эту экспедицию в конце концов удалось спасти[153].

Многовато для одного года! Причина этих неудач, по-видимому, в господстве Уэльманского газетного духа времени (как я назвал бы это), преуменьшавшего действительные трудности полярных экспедиций.