13 августа. Пока мы работали на станции № 36, снова поднялся юго-восточный ветер, который развел волну. Не особенно приятно было брать пробы на таком пронизывающем ветре и возиться с холодной водой, от которой коченели пальцы.

Мы продолжали наши наблюдения вдоль кромки льдов в юго-западном направлении. Но лед все больше отходил к S, а затем к SE и к ESE; глубина же моря, вместо того чтобы увеличиться, все уменьшалась.

Ночью дул крепкий ветер, и нам пришлось идти дальше с четырьмя рифами на гроте.

14 августа. В течение дня ветер унялся. Мы медленно шли на парусах к югу и сделали станцию (№ 37) на 80°24′ с. ш. и 15°32′ в. д. Глубина оказалась всего 246 метров. И здесь, как только глубина превышала 20 метров, мы находили смешанную атлантическую воду; температура ее была от +1,5 ℃ до +1,7 ℃, а соленость на глубине от 100 до 230 метров равнялась 34,82–34,90 ‰.

Любопытно, что как раз в этом районе, почти на той же широте и лишь немного восточнее, в начале августа 1773 года, то есть 139 лет тому назад, застряла во льдах и вынуждена была дрейфовать экспедиция Фипса[132]. Член экспедиции, доктор Ирвинг, предпринявший тогда одну из первых несовершенных попыток определить температуру и соленость в глубоких слоях моря, нашел, что придонная температура на глубине 110 метров была на 1,7 ℃ выше, чем на покрытой льдами поверхности моря. Теперь мы нашли на глубине 100 метров +1,7 ℃, а у поверхности –0,9 ℃. Замечательное совпадение, однако чисто случайное, так как все вообще температуры Ирвинга были на несколько градусов выше истинных.

После полудня мы запустили мотор и с его помощью прошли немного дальше к югу. Затем мы пришвартовались к льдине, чтобы запастись пресной водой и сделать новую станцию (№ 38) на 80°11′ с. ш. и 15°40′ в. д. Глубина здесь была всего 107 метров, но мы по-прежнему встретили на глубине около 20 метров ту же теплую атлантическую воду.

Пресную воду мы находили в лужах на толстых льдинах, возраст которых превышал один год. Когда летом снег и верхний слой льда подвергаются таянию, талая вода часто скапливается в углублениях на поверхности льдин. Она содержит так мало соли, что вполне годится для питья, а также для котлов.

На молодых же льдинах, образовавшихся в течение последней зимы, вода содержит больше соли и непригодна для употребления.

Дело в том, что при замерзании морской воды соль из нее выделяется и в виде рассола скапливается в полостях льда, откуда и просачивается вниз, как только поверхностный слой льда приподымается над водой; этому просачиванию в высшей степени способствует теплая летняя погода, особенно когда солнечные лучи падают прямо на лед.

Поэтому лед, пролежавший в течение целого лета высоко над водой, будет содержать гораздо меньше соли, чем тот, который образовался за последнюю зиму.

Из таких пресных луж на старых толстых льдинах и запасаются питьевой водой полярные мореплаватели. Следует, однако, предварительно удостовериться, что дно лужи не сообщается с морем; и недостаточно при этом пробовать воду на вкус, черпая ее с поверхности лужи, где вода может быть и пресной, оставаясь на дне лужи соленой.

По этому поводу я вспоминаю один неприятный случай с нами, участниками одной из прежних экспедиций на другом судне. Запасая воду, мы наполнили все наши резервуары, потратив на это несколько часов. По окончании работы одному из людей экипажа, разгоряченному тяжелой работой, захотелось напиться, и он сделал глоток из последнего ведра, но тотчас же выплюнул воду. Оказалось, что мы запасли много тонн чистейшей морской воды, и пришлось нам изрядно потрудиться, чтобы выкачать ее обратно.

Здесь на льду вода оказалась хорошая, и мы могли, не задумываясь, наполнить ею все наши емкости.

Мы решили остаться у нашей льдины на всю ночь и убрали паруса. Но едва мы успели это сделать, как судно вынесло к кромке льдов, где волнение было довольно сильное. «Веслемё» так и швыряло, держаться на месте было совершенно невозможно. Как мы ни старались отталкиваться баграми, судно раз за разом продолжало ударяться об лед так, что все содрогалось и трещало, а от фальшборта отскакивали щепки. Оставалось только запустить мотор и идти дальше.

Ветер посвежел, и, по-видимому, опять надвигался шторм. Однако не успели мы далеко отойти к юго-юго-западу, как ветер совсем спал. При полном штиле мы стали дрейфовать среди редких льдин.

15 августа. Мы все еще дрейфуем. Что за изменчивая погода!

Еще вчера ночью был шторм, настолько сильный, что нам вполне хватало одного грота с четырьмя рифами, а сегодня – штиль. Ночью борьба со льдинами, сильная качка; сейчас – гладкое как зеркало море между редкими, лениво ползущими льдинами. Мы стоим совершенно неподвижно среди окружающего нас со всех сторон тумана, сквозь который просвечивает солнце. Туман недавно поредел было, так что мы успели рассмотреть землю, оказавшуюся ближе, чем ожидали. Очевидно, это был мыс Верлеген в направлении EtS½S, что хорошо совпадало с нашим счислением.

Теперь мы не знаем, что нам предпринять. Можно, конечно, запустить мотор. Но куда идти в такой туман?

Удивительно, как много в жизни зависит от случая. В те самые дни, пока мы здесь дрейфовали в тумане, злополучный германский лейтенант Шредер-Штранц[133] с тремя спутниками оставил свое судно, находившееся около северных берегов Северо-Восточной Земли. Они прошли мимо нас два дня назад, на расстоянии нескольких морских миль, но мы их не видели. Если бы мы их встретили, то могли, пожалуй, предотвратить большое несчастье.

Этот юный пехотный офицер, желая завоевать себе имя в качестве полярного исследователя, намеревался повторить плавание Северо-Восточным проходом, обогнув северные берега Азии. Но ему не хватало опыта, необходимого для подобного предприятия даже и теперь, когда путь уже известен и самое плавание в целом или частями совершалось уже несколько раз. И вот, чтобы набраться недостававшего ему опыта, он с несколькими товарищами предпринял поездку на Шпицберген на небольшом судне, приобретенном им для этой цели и названном «Герцог Эрнст».

Между прочим, лейтенант собирался совершить и санную поездку по внутреннему ледяному покрову Северо-Восточной Земли. Такая поездка была уже однажды совершена в 1873 году исследователями Норденшёльдом и Паландером.

Задержанный со своими спутниками довольно сплоченными льдами немного восточнее Северного мыса Северо-Восточной Земли, Шредер-Штранц и трое из его товарищей – капитан-лейтенант Д. Зандлебен, доктор Майр и Шмидт – сошли на морской лед в нескольких милях от берега. Снаряжение их состояло из шлюпки средней величины, трех каяков, двух саней, восьми собак, двух палаток, научных приборов, оружия, лыж, спальных мешков и продовольствия на два-три месяца. Все четверо задались целью сначала пробраться на шлюпке вдоль уже хорошо известного побережья как можно дальше к востоку, а затем направиться через ледяной покров Северо-Восточной Земли к проливу Хинлопена и бухте Трейренберг, а оттуда дальше через Шпицберген, Вийде-фьорд и Вуд-фьорд к берегам Кросс-фьорда.

Вся эта экспедиция могла, скорее всего, считаться тренировочной, так как при столь быстром продвижении по довольно хорошо известным местностям едва ли можно рассчитывать добыть какие-либо новые научные данные.

Судну приказано было идти обратно к бухте Трейренберг, чтобы оставить на берегу склад продовольствия, а затем произвести на западе ряд научных работ и, наконец, ожидать в Кросс-фьорде начальника экспедиции с тремя товарищами. Насколько мало сведущи были все они, видно из того, что судно должно было ждать их здесь до 15 декабря, то есть до самой середины зимы, когда темнота, морозы и льды делали всякое путешествие в этой области как на санях, так и на корабле почти невозможным даже для опытных полярных мореплавателей.

Таким образом, судно отправилось в свое плавание на запад, оставив на льду четырех смельчаков. С тех пор никто больше не слышал о них, и, несмотря на поиски их по всей Северо-Восточной Земле, до сих пор не удалось отыскать никаких следов их пребывания там.

Трудно угадать, что могло с ними случиться. Даже принимая в расчет их неопытность, остается непонятным, почему они не могли покрыть сравнительно короткое расстояние до бухты Трейренберг? По прямой линии туда не больше 90 километров.

Имея с собой запас продовольствия на несколько месяцев (не считая возможности охотиться на дичь), даже самые малоопытные могли бы проделать этот переход. На покрытие такого расстояния в норвежских горах всякому мало-мальски тренированному лыжнику требуется не больше двух дней.

Очевидно, с ними произошло какое-нибудь несчастье. Быть может, они отважились идти слишком далеко от берега в своей лодке и были увлечены льдами в Ледовитый океан. Или же лодка была раздавлена льдами, причем погибло их снаряжение. Но и в таком случае они могли спасти хоть небольшую часть продовольствия, которой бы хватило им на обратный путь по этой изобилующей дичью области. Кроме того, у них были с собой собаки. Одним словом, мы здесь имеем дело с загадочной трагедией; нескольких юных отважных людей погибли совершенно бессмысленно.

Между тем судно вернулось в бухту, носящую печальное название Трейренберг (бухта Скорби). Здесь оно 25 августа было затерто льдами и вынуждено зазимовать.

Оставив на борту троих норвежцев (двух матросов и повара), в конце сентября восемь человек покинули судно, чтобы пешком добраться до угольных копей в Адвент-фьорде, то есть покрыть расстояние около 100 километров по прямой линии.

Два германских доктора отделились от остальных и пошли своим путем к югу вдоль берегов Вийде-фьорда. Оба пропали без вести. Из шести остальных доктор Герман Рюдигер отморозил себе ногу, вследствие чего ему пришлось остаться в хижине на берегу Вийде-фьорда; с ним остался художник Раве, а остальные четверо отправились за помощью в Адвент-фьорд.

Но обещанная помощь не появлялась, и после семи недель мучительного ожидания Рюдигеру и Раве пришлось одним отыскивать обратный путь к кораблю полярной ночью, при свете луны. 1 декабря они в конце концов добрались до судна, что едва ли им удалось бы, если бы не трогательный уход Раве за своим больным товарищем, которому Раве должен был в конце концов ампутировать отмороженную ногу.

В это время четверо остальных чрезвычайно медленно продвигались к югу. Только около 17 октября они достигли хижины вблизи западного рукава Вийде-фьорда. Здесь они нашли склад продовольствия и, кроме того, застрелили десять оленей. Они тронулись в путь лишь 17 декабря. Но трое из них (двое норвежцев и немец-машинист) пожелали теперь идти обратно к кораблю, так что капитан Ритчер отправился дальше один. После достойных удивления странствий он в самом деле достиг 27 декабря берегов Адвент-фьорда, однако в совершенно беспомощном состоянии. По пути в Ис-фьорд он многократно проваливался сквозь тонкий лед в воду и отморозил себе обе ноги и одну руку, вследствие чего позже потребовалась ампутация, приковавшая его к постели больше чем на полгода.

Оба норвежца в конце декабря достигли своего корабля в бухте Скорби: немца-машиниста они потеряли в пути; он отстал от них и тоже пропал без вести.

24 февраля 1913 года умер норвежский повар; 25 марта четверо остальных норвежцев покинули судно, чтобы по суше добраться до Адвент-фьорда.

Раве и Рюдигер остались на судне одни. Наконец 21 апреля из Грён-фьорда прибыла спасательная экспедиция под руководством капитана Стаксруда с оленями и собаками и забрала этих двух людей, претерпевших столь жестокие испытания.

Из всех десяти молодых германцев, отправившихся в эту тренировочную экспедицию, обратно на родину вернулись только эти двое и капитан Ритчер. Бесконечно грустно видеть столько юной отваги, столько мучительных жертв, брошенных на ветер без малейшей пользы.

Если бы я случайно встретился с этими людьми, когда они проходили мимо нас к востоку, то, конечно, обсудил бы совместно с ними их планы, и, кто знает, быть может, мне удалось предотвратить их страдания и сохранить им жизнь для более достойных целей. Каких результатов можно было бы, например, достигнуть, если бы они приняли участие в наших океанографических исследованиях, для которых они, кстати, были превосходно снаряжены.

15 августа, вечером. Все та же тихая туманная погода с выпадающим время от времени дождем. Но каждый раз, когда проясняется, мы видим, что в каком-нибудь километре от нас море темнеет от дующего из пролива Хинлопена ветра, завывание которого доносится до нас.

В самом деле, странные здесь условия ветра. Море как будто разделено на разные полосы; в одних господствует штиль, в других – ветер, в третьих – шторм. Как раз в этой самой местности мы, проходя мимо мыса Верлеген по направлению к северу, видели вдали иссиня-черное море, вздувшееся от ветра из пролива Хинлопена.

Сейчас прояснилось, и мы отчетливо различаем мыс Верлеген неподалеку от нас.

Мы все еще стоим на месте и теряем время. Мы не хотим зря тратить керосин и выжидаем неизвестно только чего. Ветра? А если он действительно задует? Тогда будет трудно работать, так как «Веслемё» мало устойчива.

16 августа. Мы собрались сегодня запустить мотор, чтобы идти на запад. Но, конечно, как и все последние дни, стоял туман, такой сильный, что ничего не было видно. Тут поднялся легкий ветер, и мы под парусами немедленно пошли на запад. Все время встречали полосы льда и разреженный лед, покрывавший море до горизонта. Утром мы среди льда нагнали судно «Сёстры», которое видели накануне на якоре, в полосе штиля, к западу от нас.

17 августа. На следующий день погода приблизительно та же, с утра туман. К полудню он несколько поредел, и мы увидели южные горы Оленьей Земли. Мы уже оставили их позади, когда усмотрели Красный фьорд и Норвежские острова. Так как мы теперь были на открытой воде, то могли запустить мотор и идти к западу. Однако вскоре нас опять встретили туман и льды, стало невозможно ориентироваться.

Невольно приходят на память древние представления о северных окраинах мира, где все границы были стерты и все стихии перемешаны. Согласно утверждению Пифея из Массалии[134], суша, море и воздух там не были разграничены и господствовал хаос – суша, море и все окружающее сливались в нечто непроходимое ни для пешехода, ни для мореплавателя. Отсюда средневековое поверье о «печеночном море»: никто, раз попав туда, не возвращался назад.

Со всех сторон на нас надвигаются льды, выплывающие из тумана. Мы идем прямо на них, готовые ежеминутно повернуть обратно в случае, если лед слишком сплотится и станет непроходимым.

Странное чувство охватывает человека, плывущего в этом мире тумана, напряженно устремив взор вперед, стараясь различить вдали льды, поблескивающие белыми пятнами сквозь тусклую мглу. То и дело раздается: «держи круче», потом: «так держать» – «лево руля» – «есть» – «еще левее» – «есть»; потом опять: «право на борт» – «есть» – «держи круче»…

Наконец льды начинают редеть. Скоро они совсем исчезают, и, по-видимому, мы выходим снова на совершенно чистую воду. Тут редеет и туман; перед нами постепенно открываются все более широкие морские пространства, и скоро мы, с помощью мотора и подгоняемые хорошим бризом, снова режем голубые волны.

На юге – сплошная завеса тумана. Но над нею понемногу проглядывают горные вершины, и в конце концов мы различаем почти весь берег далеко к западу, до самого острова Амстердам.

На севере льда нигде не видно. Мы берем курс на NW в надежде, что нам хоть на этот раз посчастливится достигнуть столь желанных северных глубин, чего не удалось две недели тому назад.

В 7 часов вечера глубина была не больше 173 метров. При помощи пеленгов на прибрежные горы я мог приблизительно определить наше местоположение, хотя компас здесь чертовски инертен. Мы находились на расстоянии добрых 22 морских миль[135] от берега, к северу от него.

Я старался держать на NNW, однако скоро наткнулся на кромку льда, тянувшуюся к NE. Мы вошли в бухту, которая врезалась в лед, и поздним вечером достигли ее внутреннего конца.

Здесь глубина была 455 метров; значит, мы вышли за пределы материкового мелководья; сделали станцию № 40.

Дальше к северу простирался битый лед с полыньями. Мы направились туда. Около полуночи я из бочки нигде не мог увидеть прохода, а паковый лед у его кромки казался очень тяжелым. Пришлось остановиться. Чтобы приняться за наблюдения, мы выбрали большую льдину со следами старых торосов и пришвартовались к ней. Глубина равнялась 540 метрам.

Стояла тихая погода полярных морей; полыньи между белым льдом озарялись полуночным солнцем, стоявшим уже довольно низко над горизонтом.

Льдина, к которой мы пристали, была весьма основательна. Высокий ее край отсвечивал сине-зеленым блеском на фоне прозрачной темно-синей воды, в которой мы могли различать наши приборы до глубины 20 метров.

Я еще не покончил с первой серией наблюдений, как прямо на судно понесло тяжелые льдины и лед вокруг нас сплотился. Пришлось пустить в ход мотор, идти дальше искать более надежной стоянки. Едва мы успели проскользнуть между нашей толстой льдиной и соседней, еще более мощной, как они с треском столкнулись у нас за кормой. Я был рад, что «Веслемё» избежала их тисков.

У кромки льдов, которые теперь стали очень сплоченными, мы нашли славную старую льдину, к которой и пришвартовались. Глубина здесь была всего 498 метров. Находившиеся вокруг нас льдины, по-видимому, ничем не угрожали; дул слабый северный ветер, при котором не приходилось опасаться сжатия льдов – скорее наоборот, этот ветер должен был разредить льды.

Мы принялись за наши наблюдения. Мы думали, что за два дня нашего предыдущего пребывания здесь (4 и 5 августа) успели сделать немало. Однако оказалось, что наши измерения течения были недостаточно многочисленны и не обладали той непрерывностью, которая необходима, чтобы дать связную картину прихотливых и изменчивых течений на различных обследованных глубинах.

Теперь необходимо было беспрерывно в течение целых суток произвести как можно больше наблюдений. И мы за 36 часов выполнили 82 полных измерения течений на различных глубинах, не считая определений температуры, взятия проб воды и промеров глубин.

Одновременно мы не переставали зорко следить за льдом и «Веслемё». Нам неожиданно пришлось обойти вокруг льдины, чтобы поставить судно с подветреной стороны, так как там все время было больше открытой воды.

Лед вокруг нас то уплотнялся, то редел. Очевидно, это происходило под влиянием приливно-отливных течений, изучение которых было одной из задач наших работ. Луна была почти в первой своей четверти. Поэтому сплоченность льда колебалась не так сильно, как могла бы в сизигию, особенно в новолуние.

Наши исследования привели нас к ценным открытиям. Попытаюсь в следующей главе дать краткий обзор наших достижений и связанных с ними вопросов.