До своего поступления в институт мне удалось побывать в Подковах только ещё один раз, в восемьдесят пятом. Мама, хотя и не говорила этого вслух, обижалась на то, что я совсем не навещаю могилу отца. Я оправдывался отсутствием свободного времени из-за насыщенной учёбы. Она тяжело вздыхала и уезжала вместе с тётей Людой без меня. Истинная причина моих отказов крылась, конечно, в другом — в том, что никакого отца не было под слоем бетона на деревенском погосте. Впрочем, времени у меня на что-то другое, кроме учёбы, и правда не оставалось. Моя кратковременная память, где помещались школьные знания юноши Лазова, представляла из себя решето. Что-то я мог ещё вытащить оттуда, но большинство формул, уравнений и особенно логарифмов напрочь испарились в небытие. Я отлично знал историю, литературу, географию и биологию, но с цифрами происходила какая-то ерунда. Приходилось заново переучивать всё то, что требовалось для школьной программы. В голове оставались только факты, физически или душевно прошедшие через человеческие переживания. Например, я помнил все наши детские разговоры с друзьями; помнил, как впервые познакомился с Леной, когда она ещё первоклашкой появилась в моей школе — даже форму и цвет банта её видел, как на экране. Но вот спроси меня, что такое преобразование тригонометрических выражений — и я сразу впаду в ступор. Из памяти взрослого Алексея Константиновича тоже исчезли кое-какие детали — номера законов и статей, многие процессуальные закорючки и правила оформления протоколов. В тысяча девятьсот восемьдесят пятом бо́льшей части из этого пока что не существовало, но всё равно это доставляло мне много неприятных волнений. Зато я помнил зачем-то имена и фамилии всех чёрных копателей, которые когда-то должны будут поколотить пастуха Валерку. Ну вот зачем они были нужны мне в семнадцать лет?

В общем, пришлось нанять репетитора. В тот период с деньгами у нас с мамой стало получше — несмотря на начавшуюся перестройку, вдовам с детьми, утратившим своих мужей в результате несчастного случая на работе, выделили кое-какую компенсацию. Репетитор, вместо того, чтобы готовить меня к вступительным экзаменам на юридический (эту легенду я придумал для мамы), подтягивал обалдуя по второстепенным предметам. На решение всех этих непредвиденных сложностей ушло два долгих года. И чем дальше я отодвигался по времени от июня восемьдесят третьего, тем всё более обретал черты и содержание лейтенанта, либо вытесняя из сознания юного Лазова, либо видоизменяя и вставляя его в своё новое естество. Наивная надежда на то, что эти две половинки соединятся механически, так и не оправдалась.

Мой второй приезд в Подковы в июле восемьдесят пятого ничем меня не порадовал. Я надеялся повстречать Марину, но её в деревне не оказалось. Она, как и планировала, уехала после восьмого класса в областной центр, где поступила в торговый техникум. В тот год вместо каникул она осталась на подработку, а в Подковах обещала матери появиться только в конце августа. С одной стороны, я за неё порадовался, а с другой — снова почувствовал холодное одиночество, к которому, как оказалось, я до сих пор не сумел привыкнуть.

Игорь тоже смог осуществить свою мечту — поступил на океанолога. До его отъезда мы хоть и наладили более-менее нормальные отношения, но такими, как в детстве, они уже не остались. Он пытался выглядеть ещё взрослее, чем раньше. Почти никогда не шутил и предпочитал высказываться прямо и без сантиментов.

После того, как Лена осталась одна в Перволучинске, мы с нею старались избегать встреч, чтобы не искушать ни самих себя, ни друг друга. Мои чувства к ней, как бы я этого ни хотел, до конца всё-таки не остыли. Да и в ней я замечал пусть и редкие, но явные вспышки неконтролируемой ко мне симпатии. Мы жили, словно порох и спичка, и потому нам следовало держаться друг от друга на расстоянии.

Маму мою окончательно отпустила болезнь. Пожалуй, именно это стало единственным благодатным фоном, на котором ткалось полотно моей новой жизни все последующие годы. Диета больше не требовалась, но мы успели настолько к ней пристраститься, что по-прежнему избегали вредных и жирных продуктов.

Одним словом, до самого окончания института в жизни моей не произошло ничего знаменательного, чтобы вспоминать сейчас и переписывать события на бумагу. Я просто следовал наставлениям, полученным от Ильи — учился и молчал.

В девяносто втором после недолгой юридической практики в частной адвокатской конторе я всё-таки перевёлся в родной Перволучинск, и в звании лейтенанта был приставлен в качестве помощника следователя к Анатолию Борисовичу Миронову. Правда, не к тому, с которым мы вели «дело о японских часах», а к настоящему. Настоящий Миронов не помышлял избавляться от своей привычки пить по поводу и без повода, однако знакомо продолжал сыпать афоризмами, тяжело дышать и сопеть, раздражая наших общих коллег. Я уже и забыл какой он, настоящий Миронов. В первые дни я всё пытался намекать ему на наше знакомство в прошлом, но быстро понял, что Илья, который обещал рано или поздно меня найти, покажется не в этом обличье.

Была ещё одна новость, о которой стоит упомянуть — Лена, уехавшая сразу после окончания школы к Игорю на Дальний Восток, закончив там ВУЗ, вышла за него замуж. Сам Игорь раз в полгода присылал мне открытки, поздравлял с Днём рождения и с Новым годом и всякий раз передавал от неё солёный морской привет.

С Мироновым жить стало веселей. Следователем он был от бога, а излишне выпитое никогда не мешало ему рассуждать здраво и при этом всякий раз под непривычным углом. Все его хитрости и уловки я, в отличие от логарифмов, хорошо помнил. Но приходилось делать удивлённый вид, когда Борисыч ставил жирную точку в очередном бесперспективном, как всеми считалось, деле. В своём новом статусе (Лазов + Лазов) я тоже ему понравился. Даже, как мне показалось, чуть больше, чем в прошлой жизни.

Дни в роли помощника пролетели для меня незаметно. По заранее прописанному сценарию в Подковы потребовался участковый. Коллеги, разумеется, предпочли не услышать намёков начальника отдела, Спиридонова, на то, что было бы неплохо выдвинуть добровольца. Именно этого я и ждал. Узнав о моём внезапном решении, сослуживцы покрутили у виска пальцем, но поблагодарили судьбу за то, что сам собою нашёлся в отделении дурачок. По-настоящему сожалел о моём отъезде только Миронов. Но он понимал, что толкнуло меня на этот поступок — дело о гибели моего отца в песчаном карьере. В этот раз, само собой, такой задачи передо мной не стояло, но Борисыча разубеждать я не стал — формально, если без квантовой запутанности, он расценил мой мотив верно.

Я старался делать всё в точности так, как делал это в другом прошлом. Боялся что-либо нарушить в той логике, которая должна была привести меня в Подковы. Я ведь и так многое сумел поменять — живы остались моя мама и Игорь, Лена стала женой моего друга, Марина смогла вырваться из деревни. А что если это послужит причиной таких событий, которые не позволят мне оказаться в нужный момент в Подковах? Но относительно моего будущего посвящения в прерыватели всё шло пока, слава богу, без отклонений.

Перед самой командировкой я ещё сделал кое-что не так, как требовал мой шаблон — проявил показавшееся поначалу незначительным любопытство там, где этого не должно было случиться. За день до моего отъезда на столе у Миронова появилась одна не толстая папка с не совсем типичным для нас делом — из колонии сбежал заключённый, ориентировку на которого разослали во все отделы. Особо опасным он не значился, но начальником допустившей такой прокол колонии оказался родственник довольно важного человека, и это дело потребовалось быстренько, пока не нагрянула на зону комиссия, закрыть, вернув пропажу на место. Но искать иголку в стоге сена — занятие неперспективное. Спиридонов зачем-то решил выпендриться перед областными шишками на одной из банных вечеринок и сказал, что у него имеется человек, который в два счёта разыщет этого беглеца. Спиридонов имел в виду, конечно, Миронова. Вот таким образом эта папка и оказалась на столе у Анатолия Борисовича. Сам он давно мечтал о пенсии, а в отделе держался только из-за меня, ибо я был единственным, кто относился к нему с искренним уважением. Если бы Илья не вселился в капитана, он, наверное, осуществил бы свою мечту и сразу после моего отъезда послал бы всё к чёрту, вместе с делом о беглеце. Однако, как я сейчас понимаю, Илья присутствовал в Борисыче ровно с того вечера, когда мы сидели у него в кабинете и он в одиночку опрокидывал одну за другой стопки, напутствуя меня для нелёгкой службы в деревне. О деле сбежавшего зэка он тогда даже не заикался. Да и мне не было никакого дела до тощей папки, небрежно брошенной на середину стола — и сами предстоящие перемены меня напрягали, и то, что мы сильно поругались с Леной.

В этот же раз ситуация сложилась совсем иная. Меня ничто не тяготило, а приближавшаяся с каждым днём встреча с Ильёй прибавляла нетерпеливого оптимизма.

Пока Борисыч бегал в очередной раз в туалет, я решил полистать дело. И первое, что передо мной предстало, поразило меня. Это была фотография беглеца. Я узнал его. Им оказался тот самый муж сестры Леонида, тракториста, который не отказал мне в помощи, когда я застрял в грязи, возвращаясь в Подковы. Вот так номер! Неплохо он там устроился. Стало быть, сумел подделать все необходимые документы, даже женился и залёг на дно в никому не нужной деревне. Рукастый мужичок. И в том смысле тоже, что не умел сдерживать себя, чтобы не приложиться к своей супруге. В прошлый раз я не успел поговорить с ним, хотя и обещал Леониду. Но теперь представился случай опередить его просьбу. Да плюсом ещё помочь Миронову быстро закрыть свалившееся на его седую голову дело.

Когда Борисыч вернулся в кабинет, передо мной всё ещё лежала раскрытая папка.

— Чего вдруг заинтересовался? — спросил он. — Ты теперь свободная птица. Не забивай голову ерундой. Надо было мне соглашаться на эту командировку.

— Вы серьёзно?

— Заманчиво, — прокряхтел, усаживаясь за стол, капитан. — Но вот, Лёша, боюсь я, что в эдакой идиллии совсем отдамся во власть зелёного змия. Ты не думаешь?

— Есть такая опасность, — кивнул я. — Вы когда-нибудь были в Подковах?

— Не приходилось.

— Умирает деревня, — промолвил я. — Совсем не то, что было в восемьдесят третьем.

— А природа там как?

— Природа хорошая. Речка. Озеро. Лес. Болото.

— Леса́, леса́, — продекламировал с выражением Борисыч, — поля и перелески. Туман, туман — земли волшебный дым. Весёлых рыб предутренние всплески. Прохлада ночи и тепло воды. — Он замолчал и посмотрел на меня потерянным взглядом. Мне даже на секунду сделалось его жалко.

— Тютчев? — наугад предположил я.

— Это, Алёша, моё.

— Не шутите?

— Нет, брат. Какие шутки. Было дело. Было. Пописывал помаленьку. Теперь уж мало что вспомню. А тут вдруг в памяти проявилось.

— Анатолий Борисович, — сказал я, — не моё это, конечно, дело. Не в праве я давать такие советы. Но вам и в городе попридержать бы коней с этим, — я показал рукой на опустошённую на треть бутылку коньяка. — Вы уж простите, что говорю такое.

— Да что там, — махнул рукой Борисыч. — Тебе, лейтенант, можно. Правильный ты человек. Нравишься мне. Да ты и сам знаешь. И вещи говоришь правильные. Думаешь, я не понимаю? Но… Тут такая штука, лейтенант… Ежели бы я был не я, то, наверное, и попробовал бы без этой дряни. Но так получается, что никуда от самого-то себя не спрячешься. Не убежишь. Догонит. Как говорил Гораций, «и позади всадника сидит мрачная забота». Так-то. Да брось ты эту папку, — Миронов закрыл дело и убрал его в ящик.

— Анатолий Борисович.

— Аюшки?

— А что если я помогу вам найти этого беглого?

— Это каким образом?

— Есть одна мысль. Заинтересованы?

— Хм, — всем телом вздрогнул Миронов. — Удиви меня ещё раз. На посошок, так сказать.

— Я знаю этого человека.

Борисыч икнул и удивлённо округлил глаза.

И я тут же рассказал ему на ходу выдуманную историю о том, что, бывая на могиле отца в Подковах, я дважды случайно встречал разыскиваемого в тамошнем магазине.

— Рожа у него, — добавил я, — больно уж запоминающаяся.

— Ну бывает же! А? — воодушевился Миронов. — Ну ты скажи… Уйду на заслуженный отдых майором. Встану, как говорится, на лыжи. Если, конечно, ты чего-нибудь не напутал.

Разумеется, я не мог ничего напутать.

На следующий же день вместе с опера́ми и с группой захвата я триумфально въехал в Подковы.

Новоиспечённый муженёк Люси был благополучно доставлен в скором времени обратно в колонию. Миронов, не долго думая, написал рапорт. Спиридонов на радостях не поскупился и поспособствовал, чтобы Анатолий Борисович ушёл на пенсию с одной звёздочкой вместо трёх.

Вот так я и приступил к своим новым обязанностям, о которых заранее помнил всё, что только возможно (слава богу, тригонометрия в Подковах не требовалась).