После того, как я не смог объяснить отсутствие у меня документов, со мной больше не церемонились. Сопровождавшие меня стражи порядка до самого полицейского отделения молчали, крутя усами и многозначительно держась за рукоятки своих сабель. Со стороны наша процессия выглядела довольно забавно и больше походила на то, что хорошие знакомые провожают женщину на вокзал, потому как один из стражников тащил мой чемодан.

В участке меня ещё раз, уже под протокол, допросил моложавый урядник, переводчиком для которого был всё тот же фельдфебель. Ничего нового я им не рассказал, кроме того, что целью моей поездки в Ачинск являлся поиск пропавших из Баркингсайда детей. Однако именно эта новая деталь как-то особенно их возбудила. Пришлось во всех подробностях описать суть этой моей миссии, вплоть до имён и возраста пропавших. Стало очевидно, что о моих детях им много чего известно, и хотя бы это обстоятельство меня немного успокоило. По крайней мере, я был всё ещё на верном пути.

Допрос продолжался часа два и утомил не столько меня, сколько фельдфебеля, которому с каждой минутой становилось всё трудней и трудней переводить. То ли он куда-то спешил, то ли действительно ему осточертело торчать в участке, потому как на улице уже рассветало.

Передо мной как-то нехотя извинились за предстоящие неудобства и отвели в камеру с самой настоящей решёткой вместо двери. По дороге я успел заметить в соседней камере ещё одного арестанта. Это был мужчина лет сорока пяти, с изрядно помятой физиономией и довольно густой щетиной на круглом лице. Он сидел, с ногами забравшись на откидную скамью, и смотрел в пол, ни на что вокруг не обращая внимания.

Когда лязгнули запираемые засовы и стражник покинул помещение, оставив нас с соседом наедине, тот уже через минуту заговорил первым.

— Сволочи, — выругался он по-французски. — Слыханное ли дело, так обращаться с дамой. Простите, я слышал, как вы говорили по-французски. Вы француженка?

— Не совсем, — ответил я, хотя, честно говоря, никакого желания начинать беседу с этим мужчиной у меня не было.

— В таком случае, — продолжил он, — позвольте представиться. Джеймс Миллиган. К вашим услугам.

— Эмма Редвуд, — ответил я. — но, если вам действительно меня жаль, то было бы здорово сейчас помолчать. Мне необходимо подумать. Вы уж не обессудьте.

— Поверьте, — не унимался сосед, — для этого у вас будет много времени. Я здесь уже неделю, хотя документы мои в порядке.

— И что же вас сюда привело? — нехотя спросил я.

— То же, что и вас.

— В каком смысле?

— Дети. Я слышал, как вы называли их имена.

«Джеймс! — вспыхнуло у меня в голове. — Ну конечно же, Джеймс. Тот доктор из «Дома королевы Виктории»!»

— Так вы доктор из госпиталя? — озвучил я свою мысль.

— Именно.

— А где же в таком случае дети? С ними всё хорошо?

— Урядник тоже хотел получить ответ на этот вопрос. А поскольку не получил, то я и нахожусь до сих пор за этой решёткой. Для роли утки больше никого не нашлось?

— Что, простите?

Джеймс усмехнулся.

Я не сразу понял, что он имел в виду, когда упоминал утку. Когда же догадался, то подумал, что на его месте то же самое решил бы и я.

— Нет, — подойдя к стене, разделявшей наши камеры, тихо произнёс я. — Меня действительно так зовут, и я из коттеджа «Киска», работаю воспитательницей. Вам знакома девочка по имени Табби?

Несколько секунд Джеймс молчал. Потом так же тихо, как и я, промолвил:

— Знакомо. Я её лечил от пневмонии. Как она там сейчас?

— С ней всё в порядке.

— Её не упрятали в психушку?

— Нет. Она вернулась в общежитие. И теперь она прежняя Табби, — решил добавить я, сделав акцент на слове «прежняя». — Если вы, конечно, понимаете, о чём я.

Джеймс снова не проронил ни звука.

— Джеймс, — первым сказал я. — Вы понимаете?

— Что она вам сказала? — снова заговорил он.

— Ну… Я знаю о потайном входе в камине. И мне удалось разгадать маршрут, по которому двигались дети. И, как вы видите, я очень близко от намеченной цели. Разве «утка», как вы выразились, могла бы знать о таких подробностях?

— И зачем вы хотите найти детей? Чтобы вернуть обратно?

— Это зависит от того, насколько вы в курсе настоящего положения дел.

— Может быть, — мрачно промолвил Джеймс, — перестанете говорить загадками? Если Табби рассказала вам то же, что и мне, то вы наверняка должны были посчитать её сумасшедшей. Так зачем вам дети?

— Я не сомневаюсь в её рассудке. А дети затем, чтобы вернуть домой. Не в «Киску» и не в лондонские трущобы, а именно домой.

— Но как? Существует только один путь.

— Подкаменная Тунгуска? — спросил я.

— Вам и об этом известно?

Я вздохнул. Судя по разговору, этот доктор знал намного больше, чем я ожидал. Да и вообще, у меня начали закрадываться мысли, а доктор ли он на самом деле. Может быть, как и я, он тоже подселенец? Случайный. Или посланный кем-то ещё с той же целью, как у меня. Виктория Павловна? Ну нет. Та знала бы, что предстоящее событие на Тунгуске не освободит её сына, а, напротив, окончательно его погубит. Так кто же вы, мистер Джеймс? Тем более что с фамилией Миллиган. Ведь в деревне он значился как Джеймс Ламсли. Кажется, так.

Именно этот вопрос я и задал уже вслух своему таинственному соседу.

— Думаю, — ответил тот, — вам об этом лучше не знать.

— Хорошо, — сказал я. — Если вы поверили детям и решили сопровождать их до самой Сибири, то должны поверить и мне.

— В чём?

— В том, что я… Боже! Не думалось, что вслух это прозвучит так глупо. В том, что я из будущего, и в этом будущем моё имя не Эмма.

За ту неделю, что Джеймс просидел в клетке, его рассудок, надо полагать, слегка притупился, поскольку паузы его делались всё длиннее.

— Ваша очередь, Джеймс.

— И как же, — сказал он, — в этом будущем вас зовут?

— Алексей.

Было отчего-то понятно, что Джеймс слегка вздрогнул, хотя я этого и не видел.

— Вы мужчина? — спросил он.

— Да.

— И имя у вас, похоже, русское.

— Именно так.

— В таком случае, — совсем тихо произнёс Джеймс, перейдя на русский, — мы с вами можем оказаться соседями не только по камерам.

— Тсс! — зашипел я. — Давайте продолжать по-французски.

— Согласен. Что же занесло вас сюда на самом деле?

— Я прерыватель. Вам знакомо это понятие?

— Нет.

— Табби никогда не упоминала?

— Никогда. Я знаю только то, что она переселилась из тысяча девятьсот девяноста пятого, сбежав от пустоголовых, хотя и богатых, родителей. Сбежала, чтобы изменить мир. Ребёнок. Что тут ещё скажешь. Так вас послали родители?

— Не совсем. Но, согласитесь, ребят в любом случае необходимо вернуть домой.

— Разумеется. Насчёт светлого будущего — это они погорячились. Но если вы здесь, значит, есть какой-то иной выход, кроме перехлёста?

— Есть. В своей реальности они до сих пор живы. Лежат в хронокамерах. Вы знаете хотя бы о хронокамерах?

— В общих чертах да. Ребята полагали, что никто не станет, спустя три дня, заботиться о них там. Я убеждал их, что, какими бы плохими ни были их родители, они всё же постараются сохранять тела до последнего. Но они отчего-то были уверены в обратном.

— Да, вы были правы. Отчасти. Если бы в это дело не вмешались другие, то так бы, скорее всего, и вышло. Однако насчёт действия перехлёста они ошибаются. Их он просто убьёт, и они навечно останутся блуждать в виде призраков в этой тайге.

— Вот как? Вы в этом уверены?

— Да. Нисколько не сомневаюсь. Так где же сейчас дети?

— В надёжном месте. Аспирин у нас давно уже кончился. В последнее время дети пили отвар из коры ивы. О действии аспирина я узнал только от них. До этого никогда его не употреблял, но, как видите, продолжаю до сих пор пребывать в теле Джеймса. Они же рассказали мне и о вторичном перехлёсте.

— Значит, я правильно всё понимаю? Вы тоже оказались в чужом теле? Откуда вы? И как это случилось?

— Это долгая история.

— А мы куда-то торопимся? До утра нас точно никто не станет здесь беспокоить.

— Ну хорошо, — сказал Джеймс. — В этом теле я оказался в результате того самого перехлёста. Его вызывает взрыв какого-то модуля этих… рахов. Будь они неладны! После взрыва часть моего сознания осталась в моей родной временно́й линии. Не знаю, может, процентов десять или пятнадцать. Так эта часть и осталась там в виде того самого привидения, о котором вы упомянули. Остальное сознание переместилось в этого несчастного Джеймса.

Смутные предчувствия, пока ещё мало похожие на догадки, заставили моё сердце забиться чаще.

— А где это случилось? — спросил я.

— Что? Перехлёст?

— Да.

— В одном богом забытом местечке. Вряд ли его название вам о чём-нибудь скажет. Это в лесу. Возле безымянного озера. Должна была состояться сделка между мной и рахами. Но что-то пошло не так. И…

— Постойте! — воскликнул я. — И всё же как называлось то место?

— Глыбы.

И тут со мной произошло то, что и случается в таких ситуация с женщинами, подобными Эмме Редвуд, — я просто лишился чувств. Медленно съехал вдоль стены на пол, гулко ударившись головой о железные прутья.

И снова это видение… Только в этот раз более выпуклое и чёткое. Наконец-то я смог различить все лица, всех четверых людей, с которыми я теперь оказался в одной комнате. Все мы сидели в странного вида креслах, установленных вокруг блестящего цилиндра. Этот цилиндр был метра полтора высотой и в диаметре не меньше четырёх. На плоской площадке цилиндра ослепительно ярко сияла сфера, похожая на шаровую молнию. Именно от её сияния все лица теперь я мог различить детально. Все эти люди были мне до боли знакомы, как и Илья, сидевший от меня слева. Помимо него, это Марина, мой отец и Ангелина. Все мы молчали и были сосредоточены, уставившись на светящуюся сферу. Потом быстро начал нарастать шум, и всё моё тело будто пронзили тысячи тонких игл. И я услышал голос отца, который меня звал.

— Алексей! — громко говорил он. — Алексей!

И только тогда я очнулся, обнаружив себя лежавшим по-прежнему на каменном полу за решёткой.

— Алексей! — это продолжал окликать меня Джеймс, то есть, и теперь я знал это наверняка, мой пропавший отец.

— Отец, — ещё не до конца осознавая реальность, промолвил я.

— Что? — удивился Джеймс. — Что ты такое говоришь?

— Отец! — повторил я. — Это я, Алексей. Сын твой. И я тебя всё же нашёл.

В это время шум, начавшийся в моём видении, тоже как бы перешагнул границу и зазвучал за запертыми дверями «Стола личного задержания», как было написано на входе. И в этом гуле ярко выделялся знакомый мне женский голос, отдающий невообразимые в данной ситуации распоряжения.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — уже совсем рядом пробасил фельдфебель.

Зазвенела связка ключей, дверь отворилась, и в помещение ввалился Евдокимов, ведомый Ольгой в паре со своим псом. Лицо её разрумянилось от той страсти, с которой она раздавала приказы обескураженным и до чёртиков напуганным стражникам.

— Откройте сию же минуту, Евдокимов! — кричала она. — Да как вам только в голову такое пришло?! Ваше высочество, — обратилась она уже ко мне. — Не извольте беспокоиться. Эти недоумки за всё ответят. Ох, и сгною я тебя на каторге, фельдфебель!

— Вш… блг… дие, — только и мог, точно молитву, лепетать Евдокимов, трясущимися руками подбирая ключ к замку моей камеры. Лицо его было белее снега.

— И этого джентльмена тоже, — добавила Ольга, показывая на камеру моего отца.

— Сию же, вш… блг… дие. Виноват.

Я совершенно ничего не понимал, глядя на происходящее. А если учесть ещё и то, что пёс, встав на задние лапы, бегал по комнате со стеклянной банкой и складывал в неё разбега́вшихся из всех углов тараканов, то, сами понимаете, что я в этот момент мог думать обо всём этом.

Когда наши с отцом камеры были открыты, мы, молча повинуясь жестам Ольги, вышли вслед за ней из участка, под бессмысленными взглядами вытянувшихся в струну стражей и бессвязное бормотание сопроводившего нас до выхода Евдокимова с моим чемоданом в руке.