Сири оформила все необходимые документы и выделила деньги, которых хватило бы на дорогу до Москвы и обратно. Остальная сумма предполагалась быть внесённой мной. Полагаю, что мне компенсировали бы затраты, если бы я сумел вернуть детей обратно в деревню. Миссис Элмсли успех задуманной операции был совершенно не очевиден. Приди ей в голову проверить на достоверность рекомендацию Эммы, то меня и вовсе выдворили бы из приюта, если бы вообще не арестовали. Но Сири, судя по всему, больше волновали сейчас другие проблемы, которых наверняка имелось в достатке.

Я решил, что, прежде чем отправиться в Дувр, мне стоит избавиться от лишних вещей, под которыми я имел в виду все эти дурацкие юбки, корсеты и неудобные платья. Особенно же бесил турнюр. От него я отказался не раздумывая.

Вместе с увязавшейся за мной Джейн в обед я отправился в лондонский «Харрэдс», в это время самый большой универмаг в мире. Мне следовало тщательно подобрать подходящий для сибирского вояжа наряд.

Jupe-culotte[10] пока ещё не вошёл в моду, и из всего предлагаемого в универмаге мне приглянулось укороченное до лодыжек клетчатое платье с блузой. Оно имело лаконичный, простой крой, прямые линии, широкий лакированный пояс и не требовало поддёвок в виде дополнительных юбок. На ноги я присмотрел облегчённые боты на шнуровке, а на голову — шляпу-канотье с широкими полями. Лёгким движением руки Эмма Редвуд превратилась в эдакую Мэри Поппинс. Не хватало только зонтика, о котором я тут же вспомнил и добавил в свой гардероб.

Джейн была в неописуемом восторге. Но больше, разумеется, не от моих нарядов, а от казавшихся бесконечными прилавков, предлагающих публике товары на любой вкус. На эскалаторе, единственном во всей Британии, Джейн визжала, как ненормальная, пугая и без того напуганный этой самодвижущейся дорожкой народ. Кое-какой наряд пришлось прикупить и для неё — в знак признательности за ту помощь, которую она оказала мне в последние дни.

По дороге до Лондона и обратно с нами всё время был Питер со своим белым «Роллс-Ройсом». Он беспрестанно болтал, переходя с английского на французский, и отсыпа́л комплименты то мне, то Джейн, ещё более ошарашенной и видом роскошного автомобиля, и мужским вниманием к своей скромной персоне. Хорошо, что в этот раз я взял с собой девочку, иначе назойливый флирт Питера вывел бы меня из себя (да и Эмму, надо полагать, тоже).

Когда на часах было 19:00, я наконец-то зашёл в Дувре на паром и покинул британский берег, чтобы уже через час, переплыв Ла-Манш, оказаться в Кале. Правда, в этот час произошло со мной довольно странное происшествие, о котором следует рассказать подробнее.

Публика на пароме оказалась удивительно разношёрстной. Кто-то возвращался с выставки, впечатлённый увиденным; кто-то, напротив, разочарованный первыми днями олимпиады, увозил с собой безрадостные воспоминания; были и обыкновенные лавочники, путешественники, деловые люди разного сорта и просто обыватели, спешившие в гости к своим друзьям или близким на другой берег Ла-Манша. Кто-то был уже пьян, кто-то мучился от морской болезни, кто-то с опаской озирался по сторонам, беспокоясь за свой багаж. Подобные опасения были не так уж и беспочвенны, поскольку общество пассажиров представляло собой тот же социальный срез, что и в самой столице. Среди моих вещей был только один средних размеров чемодан, который мне помог сдать в багажное отделение Питер. В нём, помимо денег и документов, лежало старое платье Эммы на смену, две пары нижнего белья и Библия. Библия, разумеется, тоже принадлежала Эмме. Я взял её на тот случай, если бедной женщине придётся возвращаться в Лондон уже без моей компании. Была ещё одна вещь, которая, как окажется позже, сыграет очень важную роль. Когда перед отъездом я пришёл попрощаться с Табби, то она передала мне маленькую лоскутную куклу, оставленную Ангелине её подругой, когда она без сознания лежала в больнице. Теперь эта кукла была Табби ни к чему, и она попросила, чтобы я вернул сувенир назад. О своём багаже я нисколько не беспокоился. Чувствительностью к качке организм Эммы, как выяснилось, не страдал, и потому у меня нашлось время на то, чтобы осмотреться и прогуляться по палубе парома, похожего на огромный катамаран.

Неожиданно посреди всего этого хаоса на пути у меня возникла небольшая собака. Наверное, это был какой-то из подвидов терьера, в породах я особо не разбираюсь. Чёрная, с загнутыми вниз кончиками ушей собачонка. Мне показалось, что в этой суматохе она потерялась и теперь пытается отыскать своего хозяина. Я присел напротив неё и хотел было погладить, лепеча́, как обычно бывает в таких ситуациях, что-то на умилительно-детском. Однако собачка окинула меня таким серьёзным взглядом, что я тут же отдёрнул руку. И в ту же секунду случилось что-то необъяснимое: на мордочке у собаки внезапно оказались очки, круглые такие, с толстыми линзами, отчего и без того суровый её вид сделался по-профессорски строгим. Я несколько раз моргнул, решив, что это всего лишь мимолётное наваждение, навеянное качкой и царящим вокруг сумбуром. Но очки никуда не делись. И мало того, собака ещё приоткрыла пасть и совершенно чётко произнесла:

— И чего вылупилась? Собак не видела что ли?

От такого поворота, сами понимаете, меня и впрямь закачало. Тело моё самопроизвольно стало заваливаться назад. И за то короткое мгновение, что я падал, перед глазами снова вспыхнула картинка, похожая на ту, которую я видел в госпитале у постели Ангелины. Те же самые люди — женщина, девочка, мужчина и Илья — сидели в этот раз возле костра. В его отсветах я опять ясно смог различить только лицо Ильи, остальные же либо находились в тени, либо тускло мерцали, меняя очертания, точно в калейдоскопе. Я попытался рассмотреть их поближе, наклонился к костру, когда вдруг понял, что больше не могу управлять собственным телом, и оно неумолимо падает прямо в огонь. Я уже почувствовал, как языки костра обжигают мой нос и мои губы, когда сзади чьи-то уверенные руки подхватили меня, и женский голос прозвучал по-русски:

— Осторожней, мадам.

Я очнулся. Передо мной стояла всё та же собака, только уже без очков. Она виляла хвостом и, кажется, даже весело улыбалась. А голос принадлежал реальной женщине, которая успела предупредить моё падение на мокрую, в грязных разводах палубу.

Я окончательно пришёл в себя, встал, отряхнул с платья воображаемую пыль и оглянулся.

Моей спасительницей оказалась молодая дама невысокого роста, одетая в чёрное платье почти ученического фасона (в таких обычно я наблюдал гимназисток — в кино, разумеется). Красивая тёмно-русая коса овивала её голову, небольшим пучком спадая на шею; в руках она держала поводок и небольшой ридикюль такого же, как и одежда, чёрного цвета.

— Вас напугал мой дружок? — спросила она уже по-английски.

— Да нет, — ответил я. — Спасибо, что помогли не упасть. Было бы очень неловко. А это ваша собака?

— Да, — улыбнулась женщина. — Кутя. Имя такое — Кутя. Минут двадцать повсюду его ищу. Ну что, негодник, — обратилась она уже к псу, — иди сюда.

Кутя виновато опустил глаза и поджал хвост, смиренно позволяя одеть на себя поводок.

— Надеюсь, он вас не укусил? — снова задала мне вопрос дама.

— Ну нет. Что вы. Милый пёс. Просто, знаете ли, на секунду стало как-то нехорошо.

— Может, доктора?

— Нет-нет. Не беспокойтесь. Теперь я в норме. Такое случается при качке.

«Ну да, ну да, — подумал я про себя. — Качка здесь ни при чём».

Это видение не оставляло сомнений в том, что мои провалы в непонятную мне реальность не простая случайность. Не о них ли и спрашивал меня однажды Илья?

— Меня зовут Ольга, — представилась женщина.

— Ал… — начал было я, но тут же осёкся. — Эмма. Очень приятно.

— Вы и впрямь выглядите неважно, — всматриваясь в моё лицо, серьёзным тоном промолвила Ольга. — Давайте присядем. Я знаю один очень преуютненький уголок.

Этим «преуютненьким уголком» оказалась никем не занятая скамеечка на корме парома.

Мы присели. Ольга достала из ридикюля позолоченный портсигар и предложила мне папиросу.

— Нет, спасибо, — сказал я. — Не курю.

— А я никак не могу отказаться. Позволите?

Я машинально посмотрел на толпу людей, маячивших впереди. Точнее, это всполошилась внутри меня Эмма, которой подобная вольность со стороны дамы выглядела чересчур вызывающей, что, надо полагать, таковым и являлось. За всё моё недолгое пребывание в тысяча девятьсот восьмом я не встретил ни одной женщины с папиросой.

— Бросьте, — заметила моё движение Ольга. — Я уверена, им всем на нас наплевать. Да и времена нынче не те, чтобы осуждать женщин за мужские привычки. Вы не согласны?

— Отчего же, — пробормотал я, не найдя никаких по этому поводу мыслей.

Она закурила и выпустила перед собой струйку терпкого дыма.

Эта женщина начинала мне нравиться. С такой, подумалось мне, было бы не страшно пойти в разведку.

— У вас, — сказал я, — необычное имя. Ольга. Кажется, это русское?

— Восточнославянское, — уточнила женщина. — Но вы правы, сама я родом из России. Туда-то и направляюсь.

— Вот как?

— А вы до Кале или дальше?

— Вы не поверите, — воодушевлённо промолвил я, — но я тоже держу путь в Россию. Выходит, нам с вами по пути.

— Так это здорово, не находите? До Санкт-Петербурга?

— До Ачинска.

— Действительно, невероятно, — в свою очередь удивилась Ольга. — И я в Петербурге не задержусь. Еду до Томска.

— Кажется, это немного не доезжая до Ачинска?

— Верно. Я там преподаю в Мариинской гимназии. На каникулах ездила в Лондон по обмену опытом. Это просто судьба. Две одинокие женщины, пустившиеся в столь непростое путешествие, вдруг встречаются посередине Ла-Манша, чтобы продолжить свой путь вместе. И всё благодаря этому негоднику. — Ольга потрепала по голове своего пса, который с интересом прислушивался к нашему разговору.

— Предлагаете объединить наши усилия? — спросил я.

— Предлагаю. Если вы, конечно, не станете возражать.

Я, само собой, возражать и не собирался. Я был рад такой попутчице. Единственным, что меня смущало, была необходимость задерживаться на неопределённое время в каждом из городов на пути до Санкт-Петербурга, пытаясь отыскать хоть какие-нибудь доказательства того, что дети двигались по тому же маршруту.

Когда в Кале́ мы сели на поезд, идущий до Брюсселя, мне пришлось рассказать Ольге о сути моей поездки и о необходимости вынужденных задержек.

— Вот, значит как… — задумчиво сказала она. — Деревня для девочек, сбежавшие дети. А вы уверены, что они хотят вернуться обратно?

— Хотят. Только пока что этого не осознают. Впрочем, это было бы чрезвычайно трудно объяснить.

— И даже не попытаетесь? Возможно, я могла бы вам стать полезной, если бы знала немножко больше.

Я задумался. Такую женщину, пожалуй, и можно было посвятить в некоторые детали, связанные с перемещением в прошлое. В конце концов, все читали «Машину времени». И всё же я не решился, побоявшись, что она сочтёт меня сумасшедшим.

— Как бы вам сказать… — попробовал я зайти немного с другой стороны. — Этих детей один очень нехороший человек сбил с толку. Внушил им, что есть такая волшебная страна, в которой люди давно уже живут в гармонии и счастье. Он знал, что посылает их на верную смерть. На то у него были свои мотивы. Корыстные.

— Ну надо же, — всплеснула руками Ольга. — Бедные дети. Наверное, дефицит внимания. Такое бывает. Вы полагаете, что они смогли бы самостоятельно добраться до Ачинска? Как такое возможно?

— Нет. Им помогал взрослый. Я думаю, это мужчина. Он был доктором в деревенском госпитале и пропал в то же время, что и ребята.

— Да у вас тут целый детектив.

— Ваша правда. Но всё равно у меня нет уверенности, что они не застряли в каком-нибудь из промежуточных пунктов. Поэтому придётся наводить справки на каждом вокзале и обращаться в полицию. Может, кто-нибудь что-то и видел.

Ольга нахмурилась, думая о чём-то своём. Так она просидела с минуту. Потом снова заговорила:

— Знаете… Сейчас повсюду очень тревожные настроения. Назревает что-то ужасное. Газеты просто пестрят всякого рода страшилками. Революции, забастовки, политические конфликты… Шпиономания стала набирать обороты. Если станете проявлять излишнее любопытство, вас могут понять превратно. Особенно в Германии, поскольку вы англичанка.

— Вообще-то, — снова заговорила во мне Эмма, — я итальянка, но бо́льшую часть жизни провела во Франции. Так что…

— Тем более! — воскликнула Ольга. — Самая подходящая биография для шпионки. Не находите?

Я и впрямь задумался.

— Пожалуй, вы правы, — согласился я. — И как же мне, по-вашему, быть?

— А у меня есть идея! — подняла вверх указательный палец Ольга. — Мы можем поступить проще.

— Каким образом?

— На первый взгляд необычным. Но поверьте, он может оказаться самым действенным из возможных. У вас случайно не осталось какой-нибудь вещи от пропавших детей? Скажем, одежды. Да любой детали их гардероба.

— Одежды?… Н-нет. В чемодан их старая одежда не убралась бы. Впрочем… Есть одна вещь. Дурацкая безделушка. Но она принадлежала одной из девочек.

— Прекрасно! — воскликнула Ольга. — Главное, чтобы эта девочка хотя бы раз держала эту безделушку в своих руках.

— А как это может помочь?

Ольга молча показала жестом на своего пса, который тут же навострил ушки и проявил всяческую готовность исполнить любой приказ.

— Эта собака, — сказала она, растягивая слова, — имеет одну весьма невероятную способность.

Мне тут же вспомнились её очки и слова, которые она мне сказала. Я был почти уверен, что Ольга прямо так мне сейчас и скажет — дескать, моя собака умеет говорить на человеческом языке.

Однако спутница моя, к счастью, сказала не это.

— Кутя, — переходя на шёпот, промолвила она, — превосходный нюхач. Даже не превосходный, а, я бы сказала, невероятный. Не верите? Вот увидите. В Бланде́не, на бельгийской границе, будут досматривать наш багаж. Вы достаньте из чемодана куклу, а как только прибудем в Кёльн, мой друг вам тут же и продемонстрирует свой талант.

— А я не сильно вас задержу?

— Ерунда. Позвольте мне побыть немного вашим напарником. Ватсоном. — Ольга усмехнулась.

— Хорошо, — согласился я. — Это становится интересно.