Кроуборо оказался неожиданно живописным городком, особенно если переместиться туда сразу из лондонских заводских кварталов или из-под чугунных конструкций Чаринг-Кросса. Даже деревня для девочек, в которой я провёл два дня, уступала по красоте этому месту. Окружённый лесами и парками, застеленный лоскутным ковром из шафрана, или крокуса, как любили называть этот цветок садоводы, город располагался на холмистой местности, зажатой со всех сторон лесами. В своё время, как утверждал Герберт, здесь вообще было райское место, тихое, благопристойное и немноголюдное. Селились здесь в основном шотландцы. Потом из Лондона протянули железнодорожную ветку, и жизнь сразу же забурлила: городок превратился в курортный, а любители крикета обустроили тут удобные для своей игры лужайки.

Усадьба Дойлов, которую сами она называли «Уинделшем», располагалась чуть в отдалении от основных туристических зон, на возвышенности, куда нам пришлось забираться довольно долго. Это было длинное двухэтажное здание с надстройками в виде отдельных мансард, с многочисленной прислугой внутри и с полем для игры всё в тот же крикет снаружи, так что за матчами можно было наблюдать прямо из окон.

Мой спутник остановился, поднял вверх указательный палец и прислушался.

— Вы слышите? — сказал он. — Слышите тишину? Эх. Какая прелесть. Особенно если вы писатель. — Герберт улыбнулся. — Давайте посмотрим на веранде. Погода прелестная, так что, если сэр Артур дома, то наверняка работает сейчас там, на свежем воздухе.

Мы обогнули здание и по неширокой аллее дошли до лёгкой деревянной постройки, внутри которой действительно оказался Дойл, склонённый над столом, где в беспорядке были разложены толстые книги и листы писчей бумаги.

— Считайте, — тихо проговорил Уэллс, — что нам повезло. Теперь было бы неплохо найти сэра Артура в хорошем расположении духа.

Дойл, несмотря на увлечённость работой, заметил нас издалека. Это было понятно, потому что, когда мы подошли ближе, он оказался внутренне готов к тому, чтобы принять незваных гостей, ничем не выдав ни малейшего своего раздражения.

«Рыцарский титул, — подумалось мне, — абы кому не дают».

Сэр Артур всем своим видом источал сдержанность и безупречное благородство. Когда он встал из-за стола, чтобы поприветствовать нас, то показался мне просто гигантом, хотя по фотографиям, которые мне случалось видеть в своём прошлом, этого я никогда не предполагал.

— Герберт, — пожал он руку Уэллсу, — мадам, — элегантно кивнул в мою сторону. — Вот уж не ожидал сегодня гостей. Полагал, что нынче весь интерес прикован к ярмарке и олимпиаде. Сам только пару часов назад прибыл с места событий.

— Надо думать, — предположил Герберт, — работаете корреспондентом?

— Так точно. Всяко лучше, чем вся эта волокита с Холмсом. Представите свою спутницу?

— Эмма Редвуд, — жестом показал в мою сторону Уэллс. — Приехала из Баркингсайд по очень важному для неё вопросу. А я позволил себе отрекомендовать для этого случая вас.

Сэр Артур снова кивнул, внимательно рассматривая меня, будто пытался узнать старого знакомого, которого едва помнил.

— И что за вопрос?

— Возможно, — ответил Герберт, — для вас он покажется пустяком. Но для мисс Редвуд, уверяю вас, это имеет значение.

— Надеюсь, это не связано ни с каким преступлением?

— Нет-нет. Скорее, с возможностью помочь попавшим в беду людям. А если точнее, детям.

Сэр Артур многозначительно приподнял брови.

— Что ж… В таком случае, не имею права отказать леди. Где вам будет удобнее говорить?

— Можем начать здесь, — сказал я, в очередной раз смущаясь тому, что со мной обращаются в такой непривычной манере. — А потом, если потребуется, переберёмся поближе к справочникам.

— Хорошо. Присаживайтесь и излагайте суть своего дела.

Помимо всех этих неприятных нюансов, связанных с моим полом, внутренне я не переставал трепетать. Ведь за столь короткое время я умудрился встретить двух любимых с детства писателей, увидеть как и где они живут, говорить с ними, слышать их голоса́. От волнения у меня даже пересохло в горле, что не ускользнуло от внимания сэра Артура и из-за чего он любезно предложил мне стакан воды. Воспользовавшись случаем, я запил оставшийся порошок аспирина, чтобы настоящей Эмме не вздумалось по какой-либо причине помешать предстоящему разговору. Пока что она вела себя подозрительно спокойно.

Сэр Артур внимательно выслушал мой рассказ, ни разу не перебив и не задав ни одного уточняющего вопроса. Разумеется, я не сказал ничего, так или иначе могущего намекнуть на моё явление из будущего, а когда я начинал подходить слишком близко к допустимой черте, Герберт тут же приходил мне на помощь. Сэра Артура это слегка бесило, и он в такие минуты неодобрительно стрелял глазами в Уэллса.

— Почему вы решили, — сказал он, когда я закончил рассказ, — что мне под силу разгадать этот ваш ребус? Уж не «Пляшущие ли человечки» натолкнули вас на такую идею? После того, как история эта появилась в печати, все стали считать, что я мастер решать такие головоломки.

Уэллс усмехнулся, вспомнив, что это было первым, о чём он вспомнил, когда решал, к кому обратиться.

— Так вы поможете? — растерянно спросил я.

— Постараюсь, мисс Редвуд, — успокоил меня Дойл. — Потому что кое-что мне сразу пришло на ум.

— И что же? — воодушевлённо спросил Уэллс.

— Квадрат Полибия. Есть такой метод кодирования. Довольно древний. В квадрат, к примеру, пять на пять ячеек, вписываются буквы алфавита, а слева и сверху этого квадрата строки и столбцы нумеруются по порядку. Впрочем, я сейчас для наглядности нарисую.

Сэр Артур взял наполовину исписанный лист бумаги и расчертил на нём квадрат с двадцатью пятью ячейками.

— Вот, скажем, — продолжил он, — буквы в квадрате идут в обычном порядке. Тогда ваше «OUI» в числовом выражении станет выглядеть так: 3-4-4-5-2-4. Согласитесь, это полнейший бред. Потому что вы знаете, что известная вам часть кода начинается с «два и шесть», да и повторяющиеся друг за другом четвёрки невозможно изобразить корректной перестановкой стрелки, если, конечно, код не предназначен для использования обеих стрелок часов. В любом случае, мы нигде не наблюдаем последовательности «два и шесть». Так что моя простая идея, к сожалению, не работает. Но… — и сэр Артур поднял вверх указательный палец. — Никто не мешает двигаться нам в этом направлении дальше. Квадрат Полибия лёг в основу другого изобретения, которое, в свою очередь, стало предтечей одной техники чтения, которой многие пользуются и до сих пор.

— Умеете вы заинтриговать, сэр Артур, — промолвил Уэллс.

— Для этого, — сказал Дойл, поднимаясь из-за стола, — нам следует переместиться в мой кабинет, чтобы я смог воспользоваться библиотекой. На память эту штуку я воспроизвести, пожалуй что, не смогу.

Кабинет сэра Артура располагался в доме на первом этаже.

По дороге туда мы успели познакомиться с его новой супругой, Джин, с которой поженились они год назад, после того как умерла от туберкулёза первая жена Дойла, Луиза, подарившая ему двух детей. Свою дочь, девятнадцатилетнюю Мэри, сэр Артур успел отправить в музыкальный колледж в Дрездене, поэтому познакомил только со своим шестнадцатилетним сыном Артуром Аллейном Кингсли.

Восторг мой от всех этих встреч делался всё сильнее. На несколько минут я даже позабыл о цели нашего с Уэллсом визита. Эх! Я бы остался здесь, наверное, на долгие месяцы, впитывая всю эту атмосферу творчества, любви и заботы. Но я ведь понимал, что не являюсь тем, кому вообще положено находиться в Кроуборо, да и к тому же я помнил, что совсем скоро, через несколько лет, вся эта идиллия будет разрушена чудовищем мировой бойни, которое унесёт жизни брата и двух племянников сэра Артура, а его сын, с которым мы беседовали десять минут назад, скончается в тысяча девятьсот восемнадцатом от «испанки». Утешало лишь мимолётное замечание мистера Уэллса о том, что в этой временно́й линии не всё складывается так, как мы знаем из своей реальности. Но пока что я видел и слышал то, о чём уже читал в учебниках по истории. Сэр Артур после тяжёлых утрат сделается ярым апологетом спиритических практик. А в тысяча девятьсот тридцатом умрёт от сердечного приступа вот в этом доме, стены которого сейчас дышат теплом и счастьем. Насколько всё это счастье зыбко, насколько неустойчиво то равновесие, которое казалось мне в этот момент прочным и неподвластным никаким ураганам истории и никаким выпадам злого рока.

Когда мы оказались наконец в кабинете, сэр Артур достал из книжного шкафа справочник и быстро отыскал в нём нужное место.

— Да! — воскликнул он. — На этот раз повезло. Смотрите.

Он развернул перед нами книгу и ткнул пальцем в похожий на квадрат Полибия рисунок. В его ячейки, шесть на шесть, также были вписаны буквы, но, помимо простых литер, там имелись и дифто́нги[9], свойственные французскому языку.

Я всмотрелся в картинку и быстро отыскал требуемый ответ.

В ячейке, соответствующей координатам 2–6, располагался как раз дифтонг «OU», а буква «I» разместилась в ячейке 1–2.

— Похоже, — сказал я, — это то, что мы ищем. А что это за кодировка?

— Ночная азбука Николя́ Барбье, — ответил сэр Артур. — Он изобрёл её, служа у Наполеона, когда потребовалось читать шифрованные донесения в ночное время, на ощупь, дабы не выдать в темноте своего месторасположения. Позже её усовершенствовал Брайль. Но изначально для незрячих и слабовидящих использовали именно эту ночную азбуку. На толстом листе бумаги накалывали шилом отверстия в два вертикальных ряда, по шесть отверстий в каждом ряду. Количество таких отметин в первом и втором рядах и означало координаты искомой буквы. К примеру, одна точка в первом ряду и одна во втором говорили о том, что искомая буква находится в ячейке «один-один» — и это буква «А». И так далее. Смотри́те на ячейку с координатами «два-шесть». Видите?

— Да-да, — подтвердил я. — «OU».

— А теперь, — продолжил он, — наша искомая вторая часть: «I».

— Один-два, — вслух резюмировал я.

— Вот вам и весь шифр: два-шесть-один-два. Мы, конечно, можем и ошибаться, но выглядит такая версия, согласитесь, довольно убедительно. Как вы считаете?

— Да, — воскликнул я. — Мне она кажется единственно верной. По крайней мере, на что-то другое времени, при всём желании, не остаётся. Попробую это. Примите мою бесконечную благодарность, сэр Артур. Не знаю, как бы мне пришлось действовать, не окажи вы мне эту бесценную помощь.

— Полноте, — махнул рукой Дойл. — Даже самому сделалось интересно. И всё же приятно хоть на минуту оказаться Шерлоком Холмсом. Эх, старина Холмс, — вздохнул он, — придётся мне с тобой нянчиться до самой моей смерти.

— Не знаю, — вставил зачем-то я, — будет ли вам приятно, но мне кажется, что ваш Холмс переживёт ещё не одно столетие, радуя своими приключениями людей.

— Вы полагаете? — чуть прищурившись, сказал Дойл.

— Даже более чем.

Сэр Артур ещё несколько секунд внимательно смотрел на что-то над моей головой, а потом на полном серьёзе добавил:

— А вам, мадам, приходилось когда-нибудь участвовать в спиритических сеансах?

— Да как вам сказать, — удивившись такому неожиданному вопросу, задумчиво произнёс я. — В каком-то смысле, наверное, приходилось. А почему вы об этом спросили?

— Есть в вас что-то такое, — сэр Артур сделался ещё серьёзнее, — чего я не могу до конца уловить.

— И что же?

— Такое впечатление, будто в вас умещаются сразу две личности. Только не подумайте, что я имею в виду какое-то душевное отклонение. Нет-нет. Ни в коем случае. Я такое частенько наблюдал раньше и в Герберте. Я вам когда-нибудь говорил об этом, дружище? — обратился он уже к Уэллсу.

— Не припомню такого, — покачал головой тот.

— Хм, — сэр Артур опустил глаза и потёр пальцами виски. — Это я, впрочем, так, к слову. Простите ещё раз за мою вольность. Я чем-то ещё могу вам помочь?

— Пожалуй, — сказал я, несколько напуганный прозрением сэра Артура, — этого достаточно. Теперь мне нужно непременно воспользоваться предложенным вами ключом. Пора вернуться в деревню.

— Что ж… — заключил Дойл, — рад был знакомству. В таком случае, говорю до свидания. И всяческих вам удач в вашем загадочном деле.

— Благодарю.

На том мы и распрощались.