Смерть, казалось ему, чувствовала себя в нём полноправной хозяйкой. В израненном, разрушенном городе непрерывно шли бои. В этих боях городу открывалось, что люди, эти хрупкие создания, оказывались иной раз прочнее камня и железа.

Противостояние не прекращалось ни днём ни ночью. И от этого в городе было постоянно светло. Хотя очертания самого города только проступали сквозь дым.

Но светло в Сталинграде было не только от разрывов и пожаров. Город озарялся ещё и бесчисленным количеством огоньков, летящих вверх, а также блуждающих по его дымящимся развалинам. Каждый светился по-своему. Но было что-то объединяющее в яркости и силе этого свечения у защитников города, что отличало их от того тусклого, едва различимого, на уровне бликов, свечения тех, кто пришёл сюда как враг.

После жестоких схваток многие из огоньков долго оставались привязанными к месту, где душа человека рассталась с израненным, истерзанным телом, павшим там, где это случилось. Незримые нити связывали потерянно блуждающие огоньки с остатками того, что ещё недавно было живой плотью. Словно у них пока недоставало духу или сил оторваться от земли и устремиться, как это было им положено, вверх.

Это было время испытаний, через которые проходил и сам город, и каждый человек, оказавшийся здесь.

Во время сражений были случаи, когда защитники города сдавались врагу и даже переходили на его сторону. Иные жители города сами шли к врагу и помогали ему. Были и те, кто в ужасе бежал от врага, покидая поле боя. Некоторые, подгоняемые извечным страхом человека за свою жизнь, сами наносили себе раны, чтобы вырваться из объятого огнём и грохотом города. Много было и тех, кто воевал и защищал город по принуждению, а не из желания его отстоять.

Но оглядывая всю развернувшуюся внутри него картину противостояния, город видел, что это крохотные песчинки, капли в огромном море самоотверженности и героизма людей, вставших на его защиту. Тех, кто, погибая, своей кровью писали на его стенах: «Умрём, но не сдадимся».

Над городом, пронизывая всё насквозь, витал страх. Его не могло не быть на такой войне. Город сам считал, что только в результате преодоления страха рождается подвиг. Он видел, что это чувство испытывали все. Ему хорошо было знакомо то особое тёмно-серое с мутными зелёными всполохами свечение каждого человека, охваченного страхом. И в эти дни постоянно вспыхивали и затухали именно эти огоньки. Яркость и насыщенность цветов у всех была разной. Просто каждый по-своему справлялся – или не справлялся – со своим страхом.

А героизм в эти дни был повсеместным. Он вошёл в ежедневную привычку защитников города. Люди не обращали на это внимания. Они не осознавали того, что они – герои. Настолько они привыкли к постоянной опасности и ежеминутному преодолению собственного страха. И настолько были измотаны.

В эти дни творилась история, рождались легенды, уходящие на многие десятилетия и столетия в будущее. В дыму, огне и грохоте создавалось то, что навсегда останется в памяти города. И он понимал, что люди так никогда и не узнают о многих случаях истинного героизма.

Только он один будет знать, как много его защитников погибло и осталось лежать в земле Сталинграда. Он никогда не забудет, как огонь врага захлёбывался, закрываемый телами наших бойцов, идущих на смерть, волна за волной. Город будет помнить, как на его разрушенных улицах, под обломками рухнувших стен, на его переправах, под бомбёжками и артиллерийскими обстрелами погибали раненые, так и не дождавшись помощи.

Многие герои останутся неизвестными живущим сейчас и их потомкам. И только память самого города будет бережно хранить их имена.

Командование вражеских армий теряло терпение и приходило в бешенство. Несмотря на продолжительный штурм, тонны израсходованных боеприпасов, полное господство люфтваффе в воздухе и десятки тысяч убитых защитников города, Сталинград всё ещё не был захвачен. Защитники города, охваченные огнём, живыми пылающими факелами бросались на вражеские танки, уничтожая их. Пехотные цепи стрелковых дивизий и танки шли в атаки под шквальным огнём немецких артиллерийских и миномётных батарей. Наши бойцы цеплялись за каждый камень, каждый выступ, каждый разрушенный дом, превращая развалины, через которые проходила линия фронта, в настоящие крепости.

Одной из таких крепостей стало здание сталинградского элеватора.

Для врага он тоже оказался символом ожесточённых и кровопролитных уличных боёв. Об этом свидетельствует проект нашивки «За взятие Сталинграда» с изображением элеватора, поспешно разработанный по приказу Гитлера в начале ноября. Но так и оставшийся проектом.

Громадное здание элеватора, в котором расположился небольшой отряд защитников города, стало настоящей преградой для наступающих сил противника. Выбить упрямых бойцов из элеватора, несмотря на все усилия, врагу не удавалось. Любые попытки ворваться внутрь натыкались на пулемётные очереди и стрельбу из многочисленных окон-бойниц. По зданию открывали огонь из зенитных орудий. Бронебойные снаряды не могли сразу обрушить толстые стены, но прошивали бетон насквозь. При этом внутри элеватора разлетавшиеся осколки, куски бетона и арматуры убивали и калечили наших ребят. От грохота взрывов у них рвались барабанные перепонки, от пыли, дыма и горевшего зерна им нечем было дышать.

Но каждый раз, когда после очередного обстрела к зданию бросались немецкие пехотинцы, их атаки захлёбывались. Из окон летели гранаты и раздавались выстрелы. Враги уже стали использовать гаубичную артиллерию. Фугасные снаряды после многочисленных попаданий разворотили стену здания. Но окружённое и полуразрушенное строение элеватора наши бойцы удерживали ещё несколько суток. Артиллерийские обстрелы чередовались с атаками немецкой пехоты. За день защитники отбивали до девяти попыток взять здание штурмом.

Когда закончились патроны и ручные гранаты, а также запасы воды, оставшиеся в живых пошли ночью на прорыв. Смяв боевое охранение прикладами и ножами, кусками бетона и штыками, они вырвались из здания элеватора.

Не менее грозной крепостью для врагов стал центральный железнодорожный вокзал. Долгие пятнадцать дней продолжалась круговая оборона выгоревшей изнутри коробки здания вокзала. Все подступы к развалинам были усеяны трупами врагов и подбитыми немецкими танками. Когда кончились патроны и гранаты и из всего оборонявшего вокзал батальона осталось только несколько раненых бойцов, они, орудуя штыками и ножами, пробились к Волге.

И такая яростная борьба шла за каждый метр сталинградской земли, за каждую его высоту.

Время внутри города сжималось, искажалось, рвалось, ускорялось и замедлялось непостижимым образом. Столь много сил, потоков энергии, устремлений и судеб схлестнулось на таком неспособном всё это вместить отрезке времени и на таком ограниченном в своей протяжённости пространстве. Даже само пространство города, всегда незыблемое и неподвижное, начинало вести себя по-иному, открывая в часы яростных боёв внутри себя новые измерения.

В конце сентября подразделения пехотных дивизий вермахта начали наступление на участке Центральный вокзал – Городской сад – устье Царицы. В донесениях 6-й армии это наступление пафосно и явно преждевременно обозначалось как «Последний рывок». Но, несмотря на сконцентрированные для удара огромные силы и поддержку с воздуха, немецкая пехота смогла продвинуться лишь на триста метров к Волге. Там она и остановилась.

В немецких документах тех дней в попытке оправдания этой неудачи указывалось на «исключительное упорство обороняющихся», «ожесточённое сопротивление русских», «тяжёлые уличные бои». В этих документах говорилось о том, что повсеместно «обнаруживается активное участие населения города», сообщалось, что «из-за ожесточённости боёв пленные берутся редко…». Действительно, тогда уже наступил такой период, что при столкновениях ни защитники города, ни фашисты пленных почти не брали. Такое было общее озверение.

Воины, защищавшие город, использовали всё, что могло нанести урон врагу. Они могли неожиданно появиться в его тылу из люков канализации. В ответ фашистские огнемётчики выжигали подвалы и канализационные колодцы, забрасывали окна гранатами.

Часто в дни обороны неприступными крепостями становились простые жилые дома. Далеко не каждому из них доведётся остаться в людской памяти, а те, что останутся, будут обрастать легендами и историями, зачастую не соответствующими тому, что было на самом деле.

Ведь в истории войны не всегда находится место справедливости и беспристрастности. Город хорошо знал, что во всех человеческих войнах истинные герои погибали в первую очередь и часто оставались потом неизвестными. Они прокладывали дорогу тем героям, которые шли за ними. И тем, кто прятался за их спинами.

Но таков удел всех легенд и сказаний. История часто «вершится» не произошедшими событиями, а устами летописца. Это необходимо для сохранения живой памяти о тяжёлых временах. Как необходимы для памяти грядущих поколений живые символы тех грозных дней.

Одним из таких символов стал легендарный Дом Павлова. Расположенный в самом центре города, он сопротивлялся захватчикам и отбивал их многочисленные атаки в течение долгих и напряжённых пятидесяти восьми дней и ночей. Гарнизон под командованием Ивана Афанасьева, удерживавший этот дом, уничтожил при этом немцев больше, чем те потеряли при взятии Парижа. На личной карте Паулюса, как будут свидетельствовать потом участники тех событий, эта обычная сталинградская четырёхэтажка значилась как крепость.

Но не одними сражениями жил город.

Страшным было то, что среди всего этого грохота, огня и разрушений в грудах камней, развалинах, водостоках, заваленных подвалах, землянках, а иногда просто в земляных норах ютились женщины, старики и дети. Они прятались от смерти, закапываясь в землю, страдали и умирали от голода, замерзали, но продолжали оставаться в осаждённом городе. Они привыкли спать под грохот бомбёжек, укладываться в своих земляных норах как можно ближе головой к выходу – чтобы потом, если случится обвал, проще было откопаться. И когда их заваливало землёй, они откапывались сами и откапывали других. И продолжали жить.

Многие пробирались тайком на элеватор – набрать горелого зерна. Потом его размачивали, толкли, чтобы хоть как-то прокормиться. Один из путей на элеватор проходил через разгромленную библиотеку. Здание было раскурочено, но книги остались целы и валялись повсюду. И город видел, как жители садились там, на развалинах, откладывая в сторону зерно, брали в руки книги и подолгу читали их. Зерно могло спасти их от голода, но книги спасли от другого – внутреннего опустошения. Они врачевали людские израненные души, позволяли на время забыться, давали надежду.

Много жителей оставалось на захваченных врагом территориях города.

Прячась от бомбёжек, матери с детьми иногда сознательно рассаживались «голова к голове», чтобы, если суждено им погибнуть, то погибнуть всем и сразу. Такой силы было отчаяние, наполнявшее сердца людей, что часто, когда немцы заставляли женщин уносить с дороги мины, матери вели за собой своих детей, боясь расстаться с ними и в смерти.

Были случаи, когда враг, пытаясь проникнуть вглубь обороны города, гнал впереди себя женщин и детей, прикрываясь ими как живым щитом.

Многих из жителей враг увозил далеко, угонял в рабство. В захваченной фашистами части города распространялись обращения с призывом добровольно отправиться на работу в Германию. В них говорилось: «Трудящиеся Сталинграда! Большевики и евреи повергли вашу страну в пламя войны и принесли нужду и голод. Ваши жилища уничтожены, и ваши города превращены в пустыни. Впереди вы не имеете ничего. Вы без работы и хлеба. Суровая зима ждёт вас! Немецкий народ хочет вам помочь! Он найдёт вам работу и хлеб…» В таких обращениях сообщалось о «приёмныхместах», куда должны явиться жители города. Также указывалось, что «не желающие работать будут отправлены принудительным порядком в исправительно-трудовые лагеря».

Жителей разлучали с городом. И город знал, что мало кого из них ему суждено увидеть вновь.

Время неумолимо шло, а битва всё не прекращалась. Люди, несмотря на страстное желание и все усилия города их сохранить, продолжали гибнуть. От этого становилось очень тяжело.

Наступали холода. Это сильно усложняло положение людей в осаждённом Сталинграде. Они замерзали, а он не мог их всех согреть.

А потом выпал и не растаял снег, засыпав и укрыв белым все его раны и его самого. Городу на короткий миг показалось, что в этой вдруг наступившей тишине и в спокойном и чистом белом убранстве всё переменится.

Он всегда радовался снегу. Поздней осенью ждал его так же нетерпеливо, как весной – солнца и зелени. Под снегом город светлел и нарядными становились его мысли и настроение.

Но это белое, светлое безмолвие продлилось недолго. Притихшие было люди словно стряхнули с себя зыбкое оцепенение и продолжили посылать друг в друга смерть. От первых же разрывов все припорошённые снегом раны города обнажились вновь. Земля смешалась со снегом. И снег из белого стал грязно-серым.

А позже город увидел, как нестерпимо ярко-красным на этом снегу горит человеческая кровь.