«Как много судеб может быть перечёркнуто всего лишь одним днём…» – подумала Ольга. Она стояла у окна в просторном коридоре на втором этаже, прислонившись лбом к холодному стеклу. Горестно думала, как в условиях войны, этого опасного, непредсказуемого времени, один день или один миг может всё изменить в человеческой жизни. Неважно, короткой или долгой, но такой хрупкой в руках неумолимой судьбы.

Таким самым страшным днём в её жизни, перечеркнувшим и навсегда изменившим всё, что было до этого в её судьбе, как и в судьбах тысяч сталинградцев, стало 23 августа 1942 года.

Госпиталь работал напряжённо, с большой перегрузкой. Причём Ольге казалось, что как началось это в конце июля, так и продолжается. Длится и длится – одним бесконечным трудным днём.

Весь медицинский персонал госпиталя трудился самоотверженно. Ольга видела, как люди забывали о сне, об отдыхе, о себе. Всё подчиняла себе общая, единая для всех цель – помочь раненым всем, чем можно.

Читая и слушая сводки с фронта, Оля со всё нарастающей тревогой понимала, как сокращается расстояние от линии боевых действий до её Сталинграда. В июне фашисты наступали на южном участке фронта и вышли в большую излучину Дона. Месяц назад они уже вторглись в Сталинградскую область. По этой причине в течение всего лета сорок второго армейские госпитали меняли своё расположение. Перемещались ближе к Сталинграду, многие переезжали за Волгу. Сам Сталинград был переполнен ранеными, которые, минуя свои медсанбаты и армейские госпитали, потоком шли в город, заполняли эвакогоспитали, работавшие в это время с многократной перегрузкой.

В начале августа всех относительно легкораненых начали в срочном порядке выписывать в маршевые роты и отправлять на фронт. Так этот людской поток продолжается немыслимым круговоротом по сей день. Волнами, то накатываясь на госпиталь, принося с собой раненых, то отступая, унося выписанных бойцов. Был ещё один, самый страшный, поток, забиравший из госпиталя тех, кто не выжил.

Накануне, в субботу, 22 августа, к Ольге подошла начальница их госпитальной аптеки Глаша. Она была невысокая, полная, при этом необычайно подвижная, беспокойная и добродушная. Оля знала, что Глаша раньше жила в Сталинграде. На этом с первого дня знакомства установились у них приятельские отношения. Иногда они с Ниной втроём собирались у Глаши, когда выкраивалось несколько свободных минут, как землячки. Пили чай, разговаривали о прошлой мирной жизни в Сталинграде. Все три очень быстро сдружились.

Поэтому она просто пришла в восторг, когда Глаша, заговорщицки улыбаясь, предложила Ольге с Ниной составить ей компанию и поехать завтра, в воскресенье, рано утром в Сталинград – за лекарствами и большой партией перевязочных материалов: бинтов, ваты и прочего.

Весь день провести в родном городе в такой приятной командировке, успеть повидаться с родителями! Как же это было здорово! Нина тоже с радостью согласилась, так как, несмотря на то что Николаевская слобода не так далеко от Сталинграда, она, так же как и Оля, давно не была дома.

Отправились 23 августа, в пять утра, на выделенной грузовой машине. Рано приехали в Сталинград. Заехали на склад, быстро всё получили. Но шофёр должен был ещё в обед и к вечеру дозагрузить автомобиль стройматериалами, необходимыми для ремонта новых помещений госпиталя. В обратный рейс машина отправлялась только поздно вечером, ближе к ночи. Это было чудесно!

Договорившись с водителем о времени и месте встречи, подруги разбежались по городу, условившись около четырёх часов встретиться у кинотеатра и, может, сходить в кино или побродить по Сталинграду. Каждая из них хотела побыстрее увидеться с родными, нагрянуть к ним сюрпризом.

Родители были дома. Дверь открыл папа, и Оля с ходу набросилась на него, обняла, повисла на шее.

– Доча, ты меня уронишь, – мягко отстраняясь, но тут же притягивая Ольгу для поцелуя, сказал Сергей Васильевич. – Как снег на голову, счастье ты наше. Даже не предупредила нас, хулиганка.

Папин голос немного дрожал.

– Ириша! Смотри, кто к нам пожаловал!

В прихожую вбежала мама. Раскрасневшаяся, в руках кухонное полотенце, которое она решительно отбросила в сторону, сгребая и крепко прижимая к себе Ольгу.

Оля, вжавшись в маму, в её родное и такое ароматное тепло, сразу почувствовала себя маленькой девочкой, которая потерялась когда-то, а теперь нашлась. Обе разревелись.

Папа стоял растроганный, растерянный и удивлённо смотрел на них.

– Ну вы даёте, девушки. Потоп устроили в квартире. Кто так радуется?

Потом были долгие разговоры и объятия на их кухоньке, под чай и угощения. Ирина Тимофеевна всё старалась накормить Олю, горестно вздыхая и приговаривая, какая её доченька «стала худенькая и бледная, с ужасными кругами под глазами». Сергей Васильевич всё больше молчал и время от времени нежно поглаживал остренький Олин локоток, совсем как когда-то в детстве.

Ольга смотрела на родителей и отмечала, как они изменились, как-то «уменьшились» и осунулись со времени их последней встречи. Хотя прошло не так уж много времени. Она видела, как прорезало задумчивыми, неразглаживаемыми складками лоб отца, как тревожно сжимаются в тонкую линию губы матери и как беспокойно живут своей жизнью её подвижные руки.

Родители и слушать не захотели о том, что вечером Оля планирует встретиться с подругами. Непререкаемым тоном мама сразу объявила:

– Сходишь за ними в четыре, заберёшь их с собой, а в семнадцать ноль-ноль мы с папой всех вас ждём дома на ужин. От нас и поедете назад. А то что это такое? Приехала на несколько часов да ещё сбежать хочешь?

Так и решили. В половине четвёртого Оля выбежала из своего подъезда, чтобы забрать Нину с Глашей и привести их к себе домой. Их окна выходили во двор, и, обернувшись на бегу, Оля увидела в окне маму. Та стояла не двигаясь, словно уперевшись ладонями в стекло. Её чуть смазанное косыми бликами лицо казалось бледным, неподвижным и каким-то неестественно строгим.

Если бы она тогда могла знать, какая непостижимая беда скоро обрушится на всех них, то ни за что не оставила бы родителей. Но ни одной тревожной мысли не шевельнулось у неё. В тот момент Оля лишь весело помахала маме рукой.

С того дня, как Ольга начала работать в госпитале, этот день можно было назвать первым полноценным выходным. Она шла к месту встречи с Ниной и Глашей знакомыми с детства улочками. На душе было легко. Сама неторопливая, спокойная, воскресная и такая мирная обстановка любимого города настраивала на хорошее, заставляла забыть ненадолго тяжёлые и сложные будни.

Подруги уже ждали её и неожиданно для Оли сразу согласились пойти к Ивановым в гости. А Ольга боялась, что их придётся уговаривать. Времени было достаточно, поэтому решили пройтись пешком, не торопясь до Ольгиного дома. Настроение у всех было прекрасное. И без того подвижная Глаша была в приподнятом настроении, постоянно шутила и заразительно смеялась. Остановились у киоска, чтобы купить мороженое.

Внезапно всё изменилось.

Сначала Ольге показалось, что тёплый городской воздух пришёл в движение, словно город охватила необъяснимая дрожь или, если можно сравнить город с живым человеком, его как будто начало знобить. Вибрации всё усиливались. Страшно завыли сирены. Из репродуктора рядом зазвучало: «Граждане! Воздушная тревога!»

Мороженщица выбежала из киоска, крикнула девушкам:

– Бегите в бомбоубежище! – и метнулась в сторону ближайших домов.

Нина и Глаша бросились бежать за ней. Ольга в растерянности стояла, смотрела им вслед и не могла двинуться с места.

Задрожала земля. Последующее удивительно чётко впечаталось ей в память, как бы ни хотелось потом Ольге всё это забыть…

Воздух города как будто разорвало изнутри. Он наполнился такими ужасающими звуками, рёвом, свистом, воем, что казалось, ни разум, ни сердце не будут в состоянии вынести это.

Началась бомбёжка.

Страшнее этого ничего не было в Олиной жизни и не могло быть. Разрывы грохотали повсюду вокруг неё. От навалившегося страха, ужаса, от неимоверно плотных ударов горячего воздуха Оля, не в силах заставить себя бежать куда-то, присела на корточки, крепко зажав уши. Это не помогало, жуткий звук проникал в неё откуда-то изнутри. Она отчётливо увидела, как отбежавшая уже довольно далеко Нина вдруг развернулась и побежала обратно к ней, что-то при этом крича. Ольга увидела, как там, впереди, куда не добежала Нина и где мелькала спина Глаши, взметнулся вверх асфальт, словно это была просто длинная матерчатая лента. Потом вверх взметнулись доски, кирпичи, комья земли. А после взметнулось вверх пёстрое платье Глаши.

Всё заволокло дымом.

Нина подбежала к Ольге, начала её тормошить:

– Бежим! Бежим!

Они побежали вдвоём. Земля под ногами двигалась, перемещалась. Двигались дома. Вокруг стоял грохот. Безостановочно взмывали вверх перемешанные с огнём и дымом горячие вихри разрывов от бомб. Девушки бежали, падали, вскакивали и снова бежали. Во дворы! Там должно быть бомбоубежище. Навстречу им тоже бежали люди, тоже падали, вскакивали и бежали дальше.

Вдобавок к страху, наполнившему её, Олю неотступно терзала тревога: «Как там родители? Успели спрятаться?»

Добежав до ближайшего дома, они увидели во дворе большую зигзагообразную щель, вырытую в виде узкого рва с перекрытиями, шириной чуть меньше метра, с крутыми откосами, кое-где укреплёнными досками. Ольга прыгнула в неё. Глубина щели была около двух метров. Здесь вполне могло поместиться до двадцати человек.

Перебирая невольно в памяти детали того ужасного августовского дня, Оля вспомнила, что за месяц до этого, в июле, она читала о таких укрытиях в свежем выпуске «Сталинградской правды». Эту газету из родного города до последних чисел июля, с небольшой задержкой, привозили в их госпиталь, и Ольга всегда очень внимательно, до дыр зачитывала каждый номер. Потом привозить перестали.

Статья комиссара городского штаба местной противовоздушной обороны, где рассказывалось о необходимости таких укрытий в городе, очень её тогда удивила – настолько не сочеталось это с общим спокойным и мирным характером всех остальных публикаций в том номере газеты.

В Сталинградской области после появления 15 июля сорок второго передовых частей немецко-фашистских войск на её территории, в районе города Серафимович, было введено военное положение. Но, несмотря на это, «Сталинградская правда» в те дни писала о досуге, открытии летнего сезона в городском цирке, об энтузиазме школьников на колхозных полях при сборе урожая и о многом другом, мирном. На фотографиях, опубликованных в газетах, были счастливые, улыбающиеся школьники, колхозники и рабочие. Сообщалось о торжественных заседаниях учёных советов институтов, на которых проходили защиты диссертаций. Ольге запомнилась одна из тем диссертаций, показавшаяся ей очень забавной: «Самоочищение реки Волги у Сталинграда». Она смеялась тогда, что автор три года трудился над этой темой, а Волга трудится всю свою многовековую жизнь.

Поэтому её заинтересовало и немного встревожило сообщение в газете о том, что «не исключена возможность воздушного нападения на Сталинград, так как враг практикует беспорядочные бомбардировки советских городов и сёл». И уж совсем удивительным ей показался призыв: «В самые кратчайшие сроки построить в каждом дворе города, на каждом предприятии такие щели-укрытия». Сейчас она удивлялась, как могла так беспечно думать тогда. И ведь не только она одна: многие считали, что фронт далеко и до Сталинграда враг никогда не дойдёт. А ведь это было совсем недавно – прошло чуть больше месяца! Знала бы она, что сама станет спасаться в таком укрытии и от этого будет зависеть её жизнь.

А тогда, 23 августа, лёжа в этой щели, ей отчаянно хотелось зарыться, забиться глубоко под землю, раствориться. Только бы не чувствовать этой нестерпимой дрожи земли, не слышать этого ужасающего воя, несущегося на землю с неба. Оля ощущала, что воздух стал плотным, смешался с землёй и продолжает перемешиваться, вовлекая в этот круговорот, в этот вихрь людей, дома, деревья – всё, что оказывается на его пути.

Она потеряла из виду Нину. Прыгнула ли та в щель или нет? А может, она побежала дальше, в подвал дома?

С сотен вражеских самолётов на Сталинград непрерывно сыпались сверхтяжёлые фугасные бомбы, тяжёлые осколочные и зажигательные бомбы, небольшие зажигалки-полоски обмазанной фосфором фольги, а также лёгкие двухкилограммовые бомбы, начинённые смесью нефти, фосфора и тротила. С самолётов также летели пустые бочки с просверленными дырками, которые при падении издавали жуткий вой, леденящий сердца людей и сводящий их с ума от страха.

Так началась масштабная бомбардировка Сталинграда силами 4-го воздушного флота люфтваффе под командованием генерала Рихтгофена. Ни один город мира за всю историю всех войн не подвергался до этого дня такому чудовищному натиску. В течение только одного дня было произведено две тысячи вражеских самолёто-вылетов.

В щель, где лежала, вжимаясь в землю Ольга, ещё прыгали люди. Многие кричали и плакали. Скоро Оля оказалась под грудой людских тел. Задыхаясь от тяжести, она успела подумать, что это хорошо, что сверху прыгают люди: если бомба угодит в них, она будет защищена их телами. Она сама удивилась и ужаснулась своей мысли.

Казалось, что время остановилось и бомбёжка никогда не прекратится. Ей даже вдруг захотелось, чтобы следующая бомба упала прямо на них, – и всё, весь этот ужас сразу бы прекратился.

Нечем было дышать, страшно першило в горле. В глаза словно насыпали горячего песка. Ольга кашляла, но никак не могла откашляться. Горло и лёгкие как будто были наполнены мелкой стеклянной пылью, царапающей кожу изнутри. Все звуки и крики смешались, воздух был раскалён и нестерпимо обжигал. Жутко пахло толом и горелым мясом. Навалилась дурнота, Ольгу несколько раз стошнило. Но легче не становилось. Её снова мучил сухой скрипучий кашель, раздирающий горло.

Наконец вой и взрывы начали стихать, и люди стали выбираться из укрытий. Нины рядом не было. Стоявший во дворе дом был наполовину разрушен. Внешнюю стену одного из подъездов словно срезали огромным ножом и обнажили внутреннюю обстановку квартир. Сквозь огонь и дым видны были мебель, покрытые зелёными обоями стены. Ольга увидела висящие на одной стене картины в рамках, рядом шкаф и книжные полки. С одного из пролётов вниз свешивалась, покачиваясь, кровать. Из пробитого водопровода во двор текла вода. От дома напротив почти ничего не осталось, кроме груды развороченных обломков, объятой пламенем. В этом пламени горело всё: и дерево, и стекло, и железо, и раскалённые докрасна камни.

Кругом метались и кричали люди. Отдельно громко раздавались призывы сохранять спокойствие. Щель, в которой укрылась Оля, как раз тянулась ломаной линией через весь двор, от наполовину уцелевшего дома к дому, разрушенному бомбёжкой, практически примыкая к нему. Скорее всего, строители, возводившие это укрытие, не учли, что щели надо было рыть на расстоянии от всех ближайших построек, чтобы избежать завала. Поэтому чуть ли не наполовину траншея была завалена обломками, которые тоже горели большим, отдающим нестерпимым жаром костром. И в этом ужасном костре горели сейчас, скручиваясь и изгибаясь, тела погибших людей.

Мужчины, стоявшие рядом, обжигаясь и громко ругаясь, пытались сбить пламя, отчаянно хлопая по огню какими-то тряпками, но всё было бесполезно. Оля оглядывалась вокруг, ища Нину, и замерла, наконец увидев её. Вернее, она скорее почувствовала, чем увидела, когда взгляд наткнулся на сложенные напротив одного из уцелевших подъездов тела убитых при бомбардировке людей. Их приносили, собирая по двору, и складывали в ряд несколько молодых парней с тёмными от сажи и копоти лицами, в обгоревшей одежде. Среди этих мёртвых тел, чуть с краю, неестественно запрокинув обгоревшее лицо, словно напряжённо рассматривая не видящими уже глазами что-то в горящем напротив доме, лежала Нина.

Перед глазами всё поплыло. От слёз, горя, отчаяния и бессилия Ольге хотелось упасть здесь же на землю и плакать, плакать… Но сердце тисками сжимали тревога и тяжёлое чувство острой неопределённости: что с родителями? Это чувство устремило её прочь из двора, где она чудом выжила. Где навсегда осталась Нина. Она устремилась через разрушенный, истекающий кровью, горящий город к дому родителей.

Задыхаясь от дыма и жара, город полыхал. В огне с треском рушились дома и постройки, по улицам бежали люди, горели деревья и телеграфные столбы, местами чёрным, чадящим пламенем горел асфальт улиц и площадей.

Огонь бушевал и на Волге. Река, скрытая плотной чёрной дымовой завесой, горела вместе с городом. Выше по течению немецкие самолёты разбомбили нефтебазу, над которой в череде непрерывных разрывов высоко к небу поднимались исполинских размеров столбы дыма и огня. Горящее топливо из разрушенных нефтехранилищ огненным потоком лилось в Волгу. На реке горели пароходы. Горели и шли на дно, задыхаясь в дыму и пламени, подбитые немецкими лётчиками баржи, переполненные людьми, которые хотели спастись, переправившись на противоположный, левый, берег Волги.

В этот день беда навалилась на Сталинград не только с неба. Никто в городе ещё не знал, что ударная группа 6-й армии вермахта перешла в это воскресенье в активное наступление. Войска Сталинградского и Юго-Восточного фронтов оказались расколоты почти десятикилометровым коридором, по которому к Сталинграду ринулись танковые части армии Паулюса. Отрезав 62-ю армию от основных сил с севера, гитлеровцы оказались практически на северной окраине Сталинграда, в районе Латошинки, всего в каких-то двух-трёх километрах от Сталинградского тракторного завода. Немецкие части блокировали железную дорогу Сталинград – Москва. Также был уничтожен аэродром недалеко от посёлка Рынок. У танков противника появилась возможность держать под обстрелом Волгу.

Словно в чудовищном, невообразимом кошмаре и бреду, Ольга пробиралась к дому родителей. Теми же улицами, которыми она так беззаботно и радостно шла на встречу с подругами ещё каких-то пару часов назад. Проходя мимо огромной, пышущей страшным внутренним жаром кучи битого кирпича и обломков, Ольга не сразу сообразила, что на этом месте было здание механического института, где до войны учился Иван. Институт был полностью разрушен бомбёжкой.

Невозможно было узнать город.

Ольге казалось, что какая-то злая сверхъестественная сила перенесла её из родного Сталинграда в этот ад. По непонятной прихоти слепого рока на улицах могли соседствовать почти не тронутые бомбёжкой дома и воронки, заваленные обломками рухнувших зданий. Были также не разрушенные, но сильно повреждённые дома. Почти во всех зданиях были выбиты окна. Всё вокруг было усыпано битым стеклом. В тусклом блеске стеклянных осколков пугающе отражались огненные блики.