Маленький, трогательный, удивительно уязвимый,

Враг мог его растоптать, расчленить родителей, хлев поджечь.

Но именно с этого дня начинается гибель Первого Рима,

Из огня и дыма Возникают иная власть и другая речь.

Обычно говорят о волхвах, мастерах и магах

Востока,

Об их великих дарах,

Дороже которых нет,

Но, вспоминая, что жизнь

Была и будет жестока,

Мы можем отныне знать,

Что есть надежда и свет.

«Вот и вечер», – промолвит Иосиф.

«Его вечер, – улыбнётся Мария. —

Снег за окном, взгляни.

Русский январский снег».

«Странно, – ответит Иосиф. – Неужели это

Россия?»

А как ещё сможет укрыться

Наш маленький человек?

Ты ищешь правды, а находишь предательскую тошноту,

смешное создание из воды и мяса,

гнили и слизи, кишок и требухи,

нервных импульсов и теперь уже – компьютерных сетей.

В городе идёт дождь, вспоминается роман Маркеса,

парижская зима – как же опять далёк этот Париж,

да и не так привлекателен, как раньше, честное слово.

Пушкин не увидел запредельных земель, Набоков прожил там всю жизнь,

у тебя, как обычно, срединный путь, дорогой обыватель пространства и времени,

сна и бессонницы, бесконечных забот и трудных решений.

Можно сказать, что тебя тошнит не от поиска правды – просто от долгих праздников, постоянных недомолвок, необязательных собеседников.

А с обязательными как договоришься о встрече? Иных уж нет.

Лучше всё-таки мороз, чем такой трёхдневный дождь.

Вы ждали слов «юг» и «война», но их не будет в этом тексте, это форма аскетизма, чтоб никто не подумал, что я обращаюсь к повестке,

использую повестку в частных целях.

И ты так подумал? Скажи честно.

Зря, ей-богу.

Закурю-ка я, пожалуй.

«Nausée»[1], – как бы сказал Сартр.

Теперь и он писатель из недружественной литературы.

Ну вот и ночь. Очередная.

Я ничего теперь не знаю,

Приснилась трасса на Восток.

Развилка около Тайшета,

Частушки, пиво, сигареты,

В заежке утешенья нету,

Зато еда и кипяток.

Забытой юности постскриптум —

Объятья бледнолицых лун.

Из самосвала вестник крикнет:

Тебе направо, на Тулун.

А я всегда хотел налево,

Туда, где Братск и Усть-Илим.

Чтобы не думалось, холера,

За Первый Рим, за Третий Рим.