На юге человек выходит из тьмы покурить,

Прикрывает огонь, чтоб противник огня не приметил.

Слушай, надо поговорить.

Но не слышно, ветер.

Это может быть младший брат или старший сын,

Черты лица в темноте неуловимо знакомы.

Если бы не ветер, я б его расспросил,

Долго прощения просил

За то, что он там, а я дома.

Он бы ответил: даже не знаю, кто виноват,

У вас, значит, случилась любовь, а укрепы – наши.

Только нет никакого пути назад,

Надо расхлёбывать эту кашу.

Ладно, что говорить. Я уже докурил.

Кружку чаю – и спать. Ну и ты давай понемногу

Засыпай, не вглядывайся в окно.

Меня там нет. Объясняться нет сил.

Чересчур далека дорога.

Хорошо, что Бог

Примет нас всё равно.

Как называется то или попросту нечто,

Что возникает за Марсовым полем, за речью

О правилах чести, о неизбежности схватки?

Что ещё, кроме отчаяния и лихорадки,

Мы предложить можем времени? Частности быта,

Сны и свидетельства помнящих и недобитых.

Как так случилось, что минули десятилетия,

Всё было мелким, понятным, потребным до стона,

Но обнаружилось, что остаются на свете

Плети бессмертия и войсковые знамёна.

Аз, ни на что не надеясь, сквозь сумерки двигаюсь к дому,

Дойду? Не уверен. Зато есть дорожная карта.

Октябрь на исходе. Зима впереди по-любому.

Но встречу уместно назначить на первое марта.

В оный час

Из сумерек выйдет Селена,

Надо будет вспомнить Катха-упанишаду,

Сказать: я есть ты.

Но разве ты – это я?

Я слишком привязан

К долгому предзимью,

К тёмным – на золотом – ликам,

Заунывным, медленным песням

И другим песням, ухарским и бунтарским.

Нет, я – не ты, Хотя так было бы гораздо проще.

Адские зенки раскрой и смотри,

Что происходит с тобою внутри,

Райские очи вовне распахни,

Где наши лучшие дни?

Жест, подоконник, обмолвка, постель,

Ласточка духа и дней канитель,

Невыносимо другая страна,

Мирные времена.

В какой-то степени жизнь прошла.

Разговоры, сплетни ли? Пустые дела,

Впереди – о-ля-ля – только в землю сырую лечь,

Не в постель со спины красотки – о том и речь.

Воин я так себе. Эпоха тоже так себе для меня.

В сущности, я хотел совсем другого огня,

Немного другого отчаяния, совершенно иную осень,

Но кто тебя спросит.

Поэтому не прошу, не надеюсь, подарков не жду,

Возможно, всё это разрешится в следующем году,

Но точно не к моему удовольствию, при любом раскладе,

Простите меня, бога ради.

Я любил Афродиту, весёлую и площадную,

Она мне сказала: иди ты! – и я пошёл,

Оказалось, всех нас ждала война, а не новый дискурс,

Не текущий курс, не последний обол.

Индусы называют подобные вещи – Рита,

Вдох-выдох-вдох, и, если выжил – живи,

Только часть Махабха́раты – Бхагавад-гита,

Всякое сказание – о любви.

У вдумчивого советского человека был свой контрреволюционер,

С шести до восьми его надо было расстрелять за сараями,

К утру контрреволюционер возвращался, всё начиналось заново.

Потом нравы смягчились, контрреволюционера достаточно было просто побить,

Сломать пару рёбер, высадить зубы, рассечь бровь. Возвращались теперь друг за другом. Контрреволюционер скулил:

«За что меня так?»

Постепенно контрреволюционер осмелел,

научился давать сдачи,

Теперь тот, кто победил, шёл домой первым,

Ужинал, спал с женой.

В конце эпохи достаточно было просто выйти поговорить,

Иногда переходили на ор, иногда – на шёпот, Возвращались в обнимку, садились за стол вместе. Любовь стала тройной.

Потом Советский Союз рухнул, контрреволюционер умер. В одиночестве человек загрустил, принялся пить горькую или зарабатывать деньги. Контрреволюционер ему снился.

Американцы ничего не знали об этой истории. Потому и просчитались.

Думали – всё. Победили.

Вышло несколько по-другому.

Мир долог, но непостоянен,

Коварен, хоть и недалёк,

Переморочит, и обманет,

И успокоит: с нами Бог!

Гнут повседневные заботы,

За ними – смерть и тишина,

Но с неизменным «За кого ты?»

Приходит старая война.

Открытые пылают даты

Над одиночеством и тьмой,

И в каждой армии солдаты

Хотят домой.

О чём я думаю порою?

О том, что страх, о том, что срок,

Что книг любимые герои

Ушли толпою на Восток,

И все постельные печали,

И все пастельные тона

Так обаятельно слиняли,

Как только началась война.

Любовь пришлось примерить снова,

По шву былое разошлось —

На стих Иоанна Богослова

Ложится русское «авось».