Любовь – сфумато на полотнах Леонардо,

мелодия и тайна перикарда.

Мне было тридцать в тот последний год,

когда война – ещё всего лишь слово,

вдруг зазвучало, словно бред душой больного,

и чем-то красным перепачкало мой рот.

Я подмечала зрением момента,

как пропадают из ассортимента

привычной марки сигареты и чулки.

Как улицы пустеют и сирены

пугают тех, кого мы позже пеной

военных дней окрестим. В дневники

они попали вопреки той боли,

которую на мерзком валидоле

мы пережили в первый год войны.

Да так и остаются на страницах

моих друзей теперь чужие лица.

Но только я их почему-то со спины

привыкла вспоминать за эти годы.

Но иногда в случайном пешеходе

твои черты – глаза и седина.

И кажется, что не было разлуки.

И ты, такой премудрый, близорукий.

И я в тебя полдня как влюблена.

Сейчас мне сорок – возраст бестолковый.

И между нами долгий ледниковый

период тишины. Погибший звук

немстителен, но в январе в двадцатых

я непременно выхожу пернатых

кормить. И не отдёргиваю рук.

Они клюют с моих ладоней зёрна,

и прошлое, что стало стихотворным,

как будто бы чуть менее саднит.

Как будто бы его почти не жаль мне.

Ну сколько можно гнать исповедальный

словесный волокнистый оргалит.

И видеть сны о том, что не случилось.

И в будущем обозревать унылость —

в прожилках камень, на плечах ярмо.

А что война? Мы примирились с нею.

Она порой поёт, как Лорелея,

а иногда садится у трюмо

и просит расчесать её тем гребнем,

который ты мне подарил в последний

перед отъездом чёрный-чёрный час.

И я чешу ей спутанные космы,

не вспоминая, как однажды космос

просвечивался звёздами сквозь нас.