А знаешь, я, привыкшая молчать,

нести клеймо – чернильную печать,

скажу, не поднимая взгляд от книги,

о том, как в декабре сгустился снег.

И кто-то, попросившись на ночлег,

принёс лукошко спелой земляники.

И грянул май. Родился и уснул.

Восторженный отец снежинки сдул.

И мы молчали рядом с колыбелью.

Он спал так тихо, что, боясь дышать,

век не смыкая, молодая мать

не прикасалась больше к рукоделью.

Но город всё же замело к утру.

Ты мне сказал: «Я больше не умру,

хотя ещё вчера хотел со всеми».

Душа завёрнута в небесную фольгу.

Неужто ты её хотел врагу

отдать за место в новой мир-системе?

И превратится кажимое в явь —

в одну из четырёх донецких глав.

В непрочный сплав тоски, вины и боли.

И город сам вдруг встанет на дыбы

от злости и от нежности любви,

как будто ему губы распороли.