Система была не идеальной, но давала неплохое представление о местоположении и была надежнее, чем попытки ориентироваться по звездам в условиях частой облачности. На борту имелась небольшая морская библиотека и современный секстант, так что в свободные минуты Рис осваивал новый навык. У него не было точного пункта назначения, да и вряд ли он был нужен: неоперабельная опухоль мозга, которую у него недавно диагностировали, в любом случае скоро отправит его на тот свет.

Всего несколько месяцев назад Рис был командиром группы в седьмом отряде «морских котиков» и возглавлял миссию в Афганистане, закончившуюся катастрофой. Риса и его команду намеренно отправили в засаду коррумпированные чиновники из его же командования. Его людей, а позже беременную жену и дочь убили, чтобы скрыть побочные эффекты экспериментального препарата. Финансовые прогнозы по этому лекарству породили масштабный заговор, ведущий к высшим эшелонам власти в Вашингтоне. Побочным эффектом были опухоли мозга — точно такие же, как та, что росла внутри Риса. В ответ он начал одиночную миссию возмездия, оставив за собой след из трупов от побережья до побережья. Теперь Рис оказался в открытом океане, в целом мире от смерти и разрушений, которые он посеял на американской земле.

Интерьер «Биттер Харвест» был рассчитан на гораздо большую компанию, чем одинокий капитан Рис, так что места внизу было предостаточно. Лодка была забита огромными запасами еды, занимавшими большую часть камбуза и почти всю вторую каюту. Эта картина напомнила ему те редкие случаи, когда во время учений он бывал на ударных подводных лодках. Те субмарины могли сами производить чистый воздух и воду; их единственным ограничением была еда. Подводники в буквальном смысле ходили по запасам продовольствия, постепенно проедая в них проходы. Топливный бак на пятьдесят три галлона дополняли пластиковые канистры, привязанные к леерам на палубе. Несмотря на это, Рис старался свести расход горючего к минимуму.

Наверху выл ветер. Рис, закутанный в самую теплую одежду, стоял за штурвалом днем и ночью. Даже изучив инструкции, он с трудом доверял автопилоту NKE Marine Electronics. Система требовала его присутствия на палубе каждые двадцать минут; руководство напоминало морякам, что при хорошей погоде и скорости в пять узлов до горизонта всего двадцать минут хода. А что скрывалось за ним — неизвестно. Он не знал, сколько ему осталось, но предпочел бы не умирать от холода, поэтому взял курс на юг, к Бермудам. Головные боли накатывали и отступали спонтанно, но, если не считать отсутствия нормального сна, он чувствовал себя лучше, чем в последнее время.

Оставшись наедине с морем, он не мог не размышлять о последних месяцах, о том кровавом пути, который привел его в эту относительно спокойную точку Атлантики. Покрывало звезд напоминало ему о дочери Люси, а бескрайнее море — о Лорен. Люси была очарована ночным небом в те редкие моменты, когда им удавалось сбежать от огней Южной Калифорнии, а Лорен всегда любила воду. Он пытался сосредоточиться на светлых моментах с двумя людьми, которых любил больше всего на свете, но вместе с радостью воспоминаний приходила невыносимая боль. Его преследовали видения их безвременной и кровавой гибели под дулом автомата, предназначавшегося ему, — гибели, подстроенной финансово-политической машиной, которую Рис затем разобрал по винтикам.

С оттенком вины он подумал о Кэти. Судьба или высшая сила привела журналистку-расследователя Кэти Буранек в его жизнь именно в тот момент, когда он нуждался в помощи, чтобы распутать заговор, погубивший его команду и семью. Они многое пережили за время их короткой дружбы, но то, как он оставил ее, терзало его: его последние действия и слова. Он гадал, поняла ли она его, или же увидела в нем монстра, одержимого местью и не щадящего никого, кто оставался в его кровавом кильватере.

Братство — часто используемый термин в спецназе, понятие, которое подверглось предельному испытанию, когда жизнь Риса рушилась в последние месяцы. Он потерял своих братьев по оружию, когда его отряд попал в засаду на темной афганской горе, а на родине его предал один из ближайших друзей. Когда его отряд и семья были мертвы, а смерть шептала ему на ухо, Рис превратился в повстанца — того самого врага, с которым он воевал последние шестнадцать лет; он стал врагом самому себе. Как и любому партизану, ему требовалось убежище, чтобы перегруппироваться, переоснаститься и спланировать следующий шаг. Ему нужно было вернуться к истокам.

Его лучший друг пришел на помощь именно тогда, когда Рис нуждался в нем больше всего, организовав его побег из Нью-Йорка и высадку на Фишерс-Айленд для ликвидации последних заговорщиков из списка. Рейф Гастингс не колебался ни секунды, когда Рис попросил о поддержке, рискнув всем ради бывшего сослуживца и не попросив ничего взамен.

Они познакомились на регбийном поле Университета Монтаны осенью 1995 года. Рис играл аутсайд-центром, а Рейф — «восьмеркой», будучи, безусловно, самым техничным игроком в команде. В начале девяностых регби было малопонятным видом спорта для большинства американцев, поэтому сообщество и культура вокруг него были очень сплоченными. Ходила шутка, что они — команда алкоголиков с регбийными проблемами.

Рейф был на курс старше Риса и обладал серьезностью человека вдвое старше их обоих. Легкий акцент, происхождение которого Рис никак не мог определить, намекал на прошлое за пределами Северной Америки. Поскольку Рису быстро надоели традиционные студенческие вечеринки, он заметил, что Рейф проводил свободное время либо в библиотеке, изучая управление дикой природой, либо в одиночестве уезжая на своем Jeep Scrambler исследовать глушь Монтаны.

Когда Рис решил, что его успехи на поле заслужили ему право пообщаться с капитаном команды, он решил действовать. На одной из знаменитых вечеринок регбистов в доме, который Рейф снимал за пределами кампуса, Рис подошел к нему.

— Пива? — спросил Рис, перекрикивая музыку и протягивая красный пластиковый стаканчик, только что наполненный из кега на улице. — Не, я пас, приятель, — ответил Рейф, поднимая стакан с чем-то, что Рис определил как виски. — Шикарный олень, — заметил Рис, кивнув на чучело чернохвостого оленя на стене, рога которого, по прикидкам Риса, тянули дюймов на двести. — А, это была отличная охота. В районе Брейкс. Мудрый был зверь, старый. — Ты оттуда родом? — Да, Уинифред — ближайший город. — Невероятные места, но не то чтобы славятся регби. А до этого ты где жил?

Рейф замешкался, отхлебнул из стакана и ответил: — В Родезии. — Родезия? Ты имеешь в виду Зимбабве? Рейф покачал головой: — Язык не поворачивается так ее называть. — Почему? — Марксистское правительство ворует фермы, принадлежавшие семьям на протяжении поколений. Поэтому мы и переехали в США, но я тогда был совсем ребенком. — О, черт, у нас об этом почти не говорят. Мой отец провел какое-то время в Африке до моего рождения. Он об этом не распространяется, но у него в кабинете на полке стояла книга про Скаутов Селуса, я читал ее в старших классах. Суровые были парни. — Ты знаешь про Скаутов? — Рейф удивленно поднял взгляд. — Да, мой отец был военным, боевым пловцом во Вьетнаме. Я перечитал, наверное, все книги про спецоперации, до которых смог добраться. — Мой отец служил в Скаутах, когда я был маленьким, — сказал Рейф. — Мы его почти не видели, пока война не кончилась. — Серьезно? Ого! Мой отец тоже часто пропадал. После флота он пошел работать в Госдепартамент.

Рейф подозрительно посмотрел на младшего товарища по команде. — Ты упомянул оленя. Охотник? — Мы с отцом выбирались при любой возможности. — Ну, тогда давай сделаем все как надо. Допивай пиво, — сказал он, доставая бутылку виски с этикеткой, незнакомой Рису, и плеснул им обоим на два пальца. — За что пьем? — спросил Рис. — Мой отец всегда говорил: «За парней». Это что-то из его времен в Скаутах. — Что ж, меня это устраивает. Тогда «За парней». — За парней, — кивнул Рейф. — Что это? — спросил Рис, удивленный тем, как мягко пошел напиток. — Отец дал мне это перед отъездом. Называется «Три корабля». Из Южной Африки. Не думаю, что здесь такое можно достать.

Воодушевленный началом новой дружбы и подогретый виски, обычно сдержанный Рейф начал рассказывать о своем детстве в Африке, о ферме в бывшей Родезии, переезде в Южную Африку после войны и окончательной иммиграции в Соединенные Штаты.

— Завтра рано утром еду в Четвертый сектор. У меня лицензия на лося. Хочешь со мной? — Я в деле, — без колебаний ответил Рис.

В 04:30 утра они уже были в дороге. Рису стало ясно, что капитан его команды по регби — серьезный охотник, преследующий чернохвостых оленей и вапити с той же самоотдачей, с какой он выкладывался в аудиториях и на поле. Рис никогда не встречал человека с таким чутьем дикой природы, как у Рейфа; казалось, он был ее частью.

Когда осень сменилась зимой, они отправлялись в путь сразу после занятий в четверг и охотились от рассвета до заката, таская за спиной блочные луки и минимальный набор снаряжения. Рейф всегда стремился уйти дальше от тропы, глубже в лес, выше в горы. Они почти не разговаривали, чтобы не потревожить чуткий слух добычи, и вскоре научились читать мысли друг друга по языку тела, жестам и едва заметным изменениям мимики.

В одну из таких вылазок той осенью Рис подстрелил огромного самца вапити на дне каньона в последних лучах солнца. Был вечер воскресенья, а на следующее утро у обоих были занятия, которые нельзя было пропустить. Они быстро разделали тушу при свете налобных фонарей и вынесли мясо на своих спинах, нагружая рюкзаки почти сотней фунтов за ходку. Три часа уходило на то, чтобы подняться со дна каньона к началу тропы, где они подвешивали мясо и возвращались за новой порцией. Они проработали всю ночь, вытаскивая добычу, и, не поспав ни секунды, ввалились в аудиторию в одежде, пропитанной засохшим потом и лосиной кровью. Даже в Монтане это вызвало косые взгляды профессоров и однокурсников. Их появление в то утро подарило им прозвище «Кровные братья», и эта кличка приклеилась к ним до конца учебы.

Чтобы хранить огромное количество мяса, добытого в глуши за сезон, Рейф поставил в гараже дополнительную морозильную камеру. В холодные зимние дни они оттачивали искусство приготовления дичи. Их «пиры хищников» превращались в общие застолья, куда студенты приносили гарниры и десерты к лосиной вырезке, жареной оленине или утиным грудкам, старательно приготовленным Кровными братьями. Слухи о том, что там подавали домашний самогон, так и не получили официального подтверждения.

Следующей весной Рис посетил ранчо семьи Рейфа под Уинифредом и был поражен масштабами владений. Никакой чрезмерной роскоши, но было очевидно, что дела у Гастингсов идут отлично. Это объясняло и джип Рейфа, и дом вне кампуса. Мистер Гастингс рассказал Рису, что привез в Монтану методы, которым научился, занимаясь скотоводством в Родезии. Там, в Африке, у них не всегда была возможность покупать дорогих породистых коров на аукционах, и часто приходилось выхаживать слабый или даже больной скот. Пока другие в Монтане продолжали платить огромные деньги за элитных коров, оказываясь в тупике при изменении рынка, Гастингсы скупали менее привлекательный скот и откармливали его, по сути покупая дешево и продавая дорого. Когда другим фермерам приходилось распродавать участки, Гастингсы твердо стояли на ногах и могли скупать землю по бросовым ценам — не столько для расширения пастбищ, сколько для диверсификации активов. Новые земли позволяли им добавлять охотничьи угодья в свой портфель, пока стоимость земли росла. Они создали репутацию семьи, которая знает бизнес и знает землю.

Следующие три года Кровные братья были неразлучны: охота осенью, лыжные походы зимой, скалолазание и каякинг весной. Именно во время визита к семье Риса в Калифорнию Рейф принял решение поступить на флот. Его отец привил ему глубокое чувство благодарности к их новой родине, а военное прошлое семьи в Родезийской войне делало службу чем-то вроде обязательного долга. Когда мистер Рис рассказал ему, что подготовка «морских котиков» — одна из самых суровых в современной армии, Рейф решил испытать себя в горниле, известном как BUD/S.

Кровные братья расставались только на лето, когда Рейф уезжал работать на семейную ферму в Зимбабве. Отец хотел, чтобы он сохранял связь с корнями, работая в охотничьем хозяйстве дяди на старой родине. Рейф чувствовал себя как дома рядом со следопытами, чье мастерство и инстинкт чтения следов граничили со сверхъестественным. С ними Рейф оттачивал свои навыки в африканской саванне и совершенствовал знание местного языка шона.

Одним летом Рис поехал в Зимбабве и провел месяц, работая в буше бок о бок с другом. Они были младшими в лагере, поэтому работа им доставалась не самая гламурная: менять шины, обслуживать сафари-траки, помогать в разделочной. Перед последней неделей визита Риса дядя Рейфа подошел к ним после особенно тяжелого дня. Он протянул им листок желтой разлинованной бумаги. Это была оставшаяся квота — животные, отстрел которых требовался биологами заповедника, но которых клиенты не добыли за сезон. Настало время парням из Монтаны поохотиться и заполнить холодильники, снабжавшие едой сотни работников табачных плантаций, ранчо и сафари-бизнеса Гастингсов.

— Берите «Крузер» и следопыта. Территория в вашем распоряжении. Только не облажайтесь, а?

Воспоминания Риса прервал ледяной ветер, ударивший в лицо. Он поднял взгляд и увидел фронт на горизонте, стремительно движущийся в его сторону. Красное небо утром — моряку не к добру? Что-то в виде этого шторма встревожило его. Возможно, он будет даже мощнее того, через который он прошел в начале пути. Он надел штормовой костюм и убедился, что все на палубе закреплено. Он завел привычку пристегиваться страховочным тросом, находясь наверху, и проверил крепления с обеих сторон. Когда шторм ударит, он спустит паруса, чтобы переждать непогоду, но пока он лег на галс, чтобы максимально использовать ветер, а затем спустился вниз сварить кофе; ночь предстояла долгая.