Как-то на первое ноября третьеклассникам задали учить наизусть очередные стихи про осень.

– Куда этим учителям столько стихов про осень, – ныли мальчики и девочки, возвращаясь домой. – Ненасытные какие-то!

Наступило первое ноября и урок чтения. Первой к доске вызвали девочку Соню, хоть она и Фролова, на «Ф».

Но как только Соня вышла к доске, за окном началась буря. В классе погас свет, и всё вокруг стало чёрным, словно глаза креветки или чернила каракатицы. А голова учительницы Анастасии Станиславовны, имени-отчества которой не могли выговорить ни дети, ни родители, вдруг превратилась в тыкву с горящими глазницами. И эти глазницы уставились прямо на Соню.

– Мамочка! – промямлила Соня и изо всех сил прижалась к доске.

Но мамочка была далеко, на работе в трамвайном депо имени Баумана, где трудилась диспетчером.

Весь класс застыл. Анастасия Станиславовна привстала со стула.

– Что копаешься? – крикнул Соне с третьей парты Сушкин. – Ты что, не знаешь, что сегодня первое ноября? А первого ноября все училки на уроках литературы превращаются в монстров, которые питаются стихами про осень!

– Я не знала! – чуть не плача, отвечала Соня. – Раньше у нас чтение на первое ноября не выпадало!

– А ты думала, зачем нас заставляют столько учить про осень? Быстрее рассказывай, а то этот монстр нас всех сожрёт вместо стихов!

– «Есть в осени первоначальной, – затараторила Соня заданного Тютчева, – короткая, но дивная пора – весь день стоит как бы хрустальный, и лучезарны вечера…»

К концу стихотворения Соня немного замешкалась – забыла слова.

– И льётся тихая… тихая и чистая… – повторяла она.

Учительница нетерпеливо крутила тыквенной головой с огненными глазами.

– Глазурь! – подсказал троечник Морозов, который, как обычно, тайком ел на уроках. В этот момент он слизывал с булочки сахарную глазурь.

– «И льётся чистая и тёплая глазурь на отдыхающее поле!» – триумфально закончила Соня с видом фигуристки, совершившей четверной тулуп.

Учительница осталась довольна Тютчевым, огонь в глазницах немного погас. Но ненадолго. Стоило Соне сделать шаг в сторону своей парты, как глаза учительницы загорелись с новой силой.

– Давай ещё! – крикнул Соне Сушкин. – Надо подбрасывать ей дров! То есть наоборот, заливать её огонь стихами! Нужно продержаться целый урок!

– Я учила только это! – со слезами в голосе воскликнула Соня.

– Про бруснику давай! В прошлом году было! – зашептала отличница Елизарова с первой парты. И начала подсказывать: – «Поспевает брусника…»

– «Стали дни холоднее, – вспомнила Соня стихотворение Константина Бальмонта, которое они учили во втором классе. – И от птичьего крика в сердце только грустнее!»

На самом деле, конечно, всё грустнее и грустнее становилось ученикам от нечеловеческого взгляда учительницы, в которую вселился стихопроо́сенный монстр.

– «Стаи птиц улетают, – продолжала Соня, – прочь, за синее море…»

Со стороны учительницы раздался то ли треск, то ли взрыв. Из глазниц на пол выплеснулись потоки жидкого огня и прожгли в линолеуме чёрные дыры. Соня отпрыгнула в сторону.

– Ой, только не надо про море! – заверещала Красильникова, самая практичная девочка в классе. – Анастасии Станиславовне в этом году не удалось на нём побывать! Помните, она говорила, что на её зарплату по морям не наездишься? И что она за лето совсем не восстановила нервную систему?

– Точно, не надо про море! – скомандовал Сушкин. – Кто ещё помнит стихи про осень?

– «Осень наступила, высохли цветы», – едва слышно прошептала Пиявкина, самая застенчивая ученица в классе.

– Тс-с-с-с, – зашикала на неё отличница Елизарова. – Анастасия Станиславовна не любит это стихотворение. Говорит, оно не поднимается до высот настоящей поэзии!

– Что же делать? – В голосе Сони слышалось отчаяние. Через глазницы Анастасии Станиславовны снова начал переливаться огонь.

– Пушкина ей давай, Пушкина! – зашептал Сушкин. – Чем ещё кормить чудовище, которое любит высокую поэзию?

От испуга Соня не могла вспомнить ничегошеньки из Пушкина. Ни одного стихотвореньица, даже из сказок! Тогда к доске выбежала Елизарова, которая на две головы выше Сони и ходит в актёрский кружок, и, воздевая руки, громко принялась декламировать в свете глаз учительницы:

– «Унылая пора! (Руки воздеваются вверх.) Очей очарованье!» (Руки разводятся в стороны.)

– Кому очарованье, а кому разочарованье! – прошипел Сутягин, который до сих пор переживал, что лето кончилось и снова эта школа, да ещё и холодно.

– «Приятна мне твоя прощальная краса! – продолжила Елизарова, не обращая на него внимания (руки изображают вихреобразные движения вовнутрь). – Люблю я пышное природы увяданье… (Руки разводятся в стороны, на лице появляется торжествующе-умилённое выражение.) В багрец и золото одетые леса…»

По мере того как Елизарова с выражением читала Пушкина, в глазницах Анастасии Станиславовны становилось всё меньше красного и оранжевого. Они начинали светиться каким-то благостным лимонно-жёлтым светом, который становился всё бледнее и бледнее. Наконец, когда Елизарова продекламировала последнюю строчку – «И отдалённые седой зимы угрозы», – глаза Анастасии Станиславовны ярко блеснули и потухли. Сама учительница словно обесточилась и беззвучно откинулась на спинку стула. Буря за окном кончилась, и снова стало светло.

– Всё! Отмучились! – прошептал Сушкин. – Она теперь накормлена поэзией про осень до следующего года! Скорее погнали отсюда!

И все стали быстро выбираться из класса вместе с рюкзаками.

Оставшимися уроками были физкультура и английский. Встреча с учительницей, пожирающей первого ноября либо стихи про осень, либо детей, до следующего года им больше не грозила. А уж к следующему году они выучат всё, что у Пушкина есть про осень. Пушкин в этом смысле неплохо себя зарекомендовал.