Дело было в начале декабря. Пушкинский музей засыпáл снежок. Сильный ветер раздувал рекламную растяжку с надписью «Древний Египет: выставка из собрания Каирского музея. С 15 декабря по 15 марта…» (А год проведения выставки залепило снегом.)

– Рех-хету!

– Рех-хету!– раздавалось в тишине пустого зала.

Стояла ночь. Пушкинский музей был закрыт. В нём не было ни единой живой души, кроме охранников, конечно, которые следили по мониторам, чтобы в музей не проникли грабители, и два раза за ночь совершали обход. Но древнеегипетский зал охранники старались обходить стороной.

Потому что там лежала мумия.

Неужели охранники боятся мумии? – спросите вы. Ну конечно нет! Охранники мумии не боятся, они же взрослые и вооружены. Так, побаиваются немного! Побаиваются и на всякий случай лишний раз к ней в зал не заходят. А теперь, когда в центральном зале музея готовили выставку древностей из собрания Каирского музея, приехавшую из самого Египта, охранники старались и его обходить стороной.

– Рех-хету! – снова раздавалось в тишине пустого зала.

Это та самая мумия, которой побаивались взрослые дяди-охранники, разговаривала во сне.

Как мы помним, до недавнего времени мумия вообще молчала. За целых 4000 лет и словечка вслух не произнесла! Из собеседников у неё был лишь котик, но зачем мумии говорить с котиком, если хозяева и коты понимают друг друга телепатически? Мумия с котиком прекрасно обменивались мыслями без всяких слов. Но не так давно у мумии появились друзья из посетителей музея – брат и сестра, Игорь и Ташка, и мумия наконец-то смогла поговорить. С ними мумия разговаривала на русском, которого за сто лет лежания нахваталась от посетителей. А вот по-древнеегипетски и вслух мумии было поговорить совершенно не с кем. Иногда ей снились сны на родном языке дельты реки Нил, и тогда она вертелась в своём саркофаге и бормотала полузабытые древнеегипетские слова. И даже целые стихотворения, которые в детстве рассказывала в древнеегипетской школе у древнеегипетской доски. Особенно про осень. Представляете, за 4000 лет в школьном образовании почти ничего не изменилось, древнеегипетские дети тоже читали наизусть стихи про осень! Ведь осенью в Египте заканчивался разлив Нила, и каждый древнеегипетский поэт считал своим долгом написать про это стихотворение, прямо как русские поэты про золотую осень или первый снег.

Эти стихи и учили древнеегипетские дети, параллельно мастеря поделки из природных материалов. В основном из папируса.

– Рех-хету!

Мумии в эту ночь снился какой-то кошмар, потому что она опять крутилась и ворочалась в своём саркофаге. Подушка давно сбилась в сторону. «Какая подушка?» – удивитесь вы. А такая. Конечно, 4000 лет мумия спала – сначала в пирамиде, потом в музее – в своём саркофаге без всяких подушек. Казалось бы, странно: древние египтяне отправляли с мумиями в загробный мир столько нужных вещей, возводили такие сложные в строительстве пирамиды – а про такую мелочь, как подушечка под голову, не подумали. Мумия за столько лет прямо извелась, бедняжечка. «Я же не индийский йог, – телепатически передавала она котику, – чтобы спать практически на гвоздях!» И так она маялась и маялась до тех пор, пока внимательная девочка Ташка не подумала, что мумии, наверное, без подушки лежать в саркофаге неудобно. Представляете? Столько столетий учёные умы древнеегипетские древности изучают, сколько музеев понаоткрывали, сколько книг седые академики понаписали, а о простом человеческом комфорте для мумии не подумали!

– Рех-хету! – снова раздалось в тишине пустого зала. Кошмар мумии был, скорее всего, про то, как она рассказывает у доски стихотворение про осень. Выше тройки она обычно не получала, и это побудило её заняться ораторским искусством и – впоследствии – стать жрецом.

Вдруг мумия перестала бормотать, открыла глаза (вернее, то место, где раньше у неё были глаза) и резко села в саркофаге. Со стороны соседнего зала, вавилонского, раздавались какие-то звуки. «Неужели охрана? – удивилась мумия. – После той шуточки?»

Мумия стала, надо сказать, от нечего делать большая шутница. И она была совершенно уверена, что после того, как она как-то ночью развлечения ради позавывала как привидение, охранники к ней и носу не покажут… Но мумия явственно различила шаги. Кто-то приближался к её залу. Мумия снова улеглась в саркофаг, спрятала подушку и притворилась спящей.

– Месу! – донеслось до её слуха.

Мумия не могла поверить своим ушам, вернее, тем отверстиям, где раньше у неё были уши. Кто-то в музее говорил по-древнеегипетски!

Мумия слышала от хранителей и посетителей, что скоро откроется выставка экспонатов, приехавших из Египта. Но выставку только недавно начали собирать, и мумия пока не знала, что и – возможно – кого на неё привезли.

– Месу! – снова донеслось до бывших ушных раковин мумии.

Теперь этот голос нельзя было не узнать. Мумия снова резко села в саркофаге, отодвинула бинты с того места, где у неё 4000 лет назад были глаза, и удивлённо произнесла по-древнеегипетски: «Мама?»

И действительно: в центре древнеегипетского зала стояла другая древняя мумия. Собственно, все древнеегипетские мумии – древние. Но, поскольку наша мумия и сама была мумией учёного человека, она могла довольно точно сделать атрибуцию – то есть определить возраст мумии. А уж если речь идёт о собственной матери… Тут мумия могла с точностью сказать, что эта мумия была на двадцать лет её старше! И действительно, бинты на ней болтались старомодные. У ног примостилась мумия поменьше – котик.

– Месу!!! (то есть, в переводе с древнегреческого, «Сынуля!!!») – завизжала новая (то есть вновь появившаяся в музее) мумия и бросилась к саркофагу. Передвигаться у неё получалось не очень хорошо, она мельтешила, как японские гейши, потому что ноги были спелёнуты, как у младенцев. И тем не менее она демонстрировала чудеса шустрости. Котик мельтешил за ней. – Родименький!!!

Мумия мамы добралась до саркофага и теперь, выпростав руки из-под пелёнок (какая мумия не умеет этого делать), вовсю обнимала своего мальчика. Да, вы удивитесь, но наша мумия была мальчиком! Впрочем, не совсем мальчиком – когда мальчик превратился в мумию, ему было хорошо за пятьдесят. Но для мам мы всегда дети.

– Похудел-то как! – запричитала мама.

Рука её нырнула куда-то вглубь бинтов в районе подмышки и достала оттуда упаковку фиников, три апельсина и два спелых манго. Всё это она сунула сыну.

– Вот, гостинцев тебе привезла! – И давай обнимать, тискать, целовать…

Все бинты на сыночке в разные стороны от объятий разъехались. Затем мумия мамы отстранилась и запричитала:

– А что же ты без шапки и шерстяных носочков-то? Я твоему отцу и бабушке говорила всё время: как же там наш мальчик, в этой холодной стране, наверняка ходит без шапки, отморозит себе уши! Ну ладно, ушей нет (тут мумия мамы нежно погладила то место, где раньше у сына были уши), но внутриушная инфекция ведь может быть? Может! Отит, например!

Мумия мамы снова запустила руку куда-то вглубь своих бинтов и извлекла из них вязаную шапочку и носки, украшенные, конечно, узором, в котором повторялись по кругу три мотива: скарабей – лотос – символ «анкх», скарабей – лотос – символ «анкх».

– Это тебе от бабушки Анхефентут Аменхотеповны!

«Анубис знает что! – раздражённо подумала мумия сына. – Древняя, как Нил, история! Вот так растёшь, учишься, совершенствуешь каллиграфию, становишься жрецом, нарабатываешь авторитет… Получаешь хорошую зарплату, на которую можно покупать литрами благовония… А потом умираешь, тебя бальзамируют – и вот ты снова ребёнок для мамы и бабушки, и они снова с тобой сюсюкают…»

Тут мумию жреца немного передёрнуло. Но в этот момент мумия мамы кое-что вспомнила.

– Пирожки!!! – торжественно воскликнула она. – Бабушка же передала тебе пирожков!

И мумия мамы в очередной раз запустила ру-ку в бинты и выудила оттуда кулёк с пирожками. На каждом из пирожков красовался узор «глаз» – символ Осириса. В пирамиду с любой бабушкой, конечно же, укладывали муку, яйца, сахар и всё необходимое для выпечки.

Кто же не любит пирожков от бабушки? Мумия жреца, конечно же, схватила пирожки и жадно стала их есть, роняя крошки на пол. «Ничего, уборщицы уберут», – думала мумия жреца. Даже через 4000 лет после жизни он не оставлял своих аристократических жреческих замашек.

В этот момент мумию жреца отвлёк новый шум в зале. Шум был удивительно похож на кошачье мяуканье. Мумия жреца с мумией мамы посмотрели туда, откуда доносились звуки. И увидели, что это мумия-кошка передавала мумии-сыну кошки шапку, носки и пирожки.

«Все мамы одинаковы», – подумала мумия жреца и вздохнула тем местом, где у неё когда-то был рот.

А мумия-мама тем временем рассказывала ей последние египетские новости. Ну как последние – за XX и XXI века, то есть с тех пор, как русская научная экспедиция увезла мумию жреца в холодную северную страну. Что нового? Нил по-прежнему разливается, богини Анукет и Хапи своё дело знают. В Египте появилось много туристов, в том числе русских. Кстати, русские построили в Египте плотину, и поэтому Нил теперь разливается не совсем как раньше – стало меньше наводнений. Туристы отдыхают в отелях «всё включено», плавают с масками, опускаются с аквалангом на глубину, занимаются виндсёрфингом и покупают сувенирные папирусы, сделанные в Китае из банановой шкурки.

– Люди совсем с ума посходили! – схватилась за голову мумия жреца. – А как же акулы? Мурены? Все эти страшные морские чудовища?

Тут, словно подтверждая мысль мумии жреца о морских чудовищах, со стороны вавилонского зала послышался шум. «Кто ещё? Гигантский осьминог? – подумал мумия. – Электрический скат?» Но шум приближался, и стало понятно, что это торопливые шаги охранников, сопровождаемые русской речью.

Мама-мумия заметалась по помещению, не зная, куда деваться. Благо рядом стоял совершенно пустой саркофаг Маху, держателя участка земли храма Амона, про который экскурсоводы говорили, что это самый лучший саркофаг в коллекции музея. Мумия жреца, конечно, завидовала.

Но сейчас этот саркофаг пригодился. Мама-мумия нырнула в него, за ней нырнула мама мумии котика. Мама-мумия надвинула крышку и затихла. Мумия жреца быстро вытянулась в своём саркофаге, правда, выронив при этом одно манго.

В зал, запыхавшись, вошли два охранника.

– Я точно слышал какой-то шум! Даже голоса! – тяжело дыша, сказал один из них.

– Ты уверен, что тебе не померещилось? – спросил второй.

– С тех пор как начали монтировать эту новую выставку, я уже ни в чём не уверен! – воскликнул первый. – И одна мумия – это много, когда тебе приходится оставаться в музее на ночь. А две – это совсем перебор!

Мумия жреца сквозь щели в бинтах краешком глаза (то есть краешком тех отверстий, где когда-то были глаза) увидела, как охранники с пистолетами наготове встали спиной к спине, как в американских фильмах, и поворачиваются, озираясь вокруг. Мумия старалась не дышать. Впрочем, она и так не дышала уже 4000 лет, так что сделать это было несложно.

Неожиданно в зале послышался скрежещущий звук. Охранники от испуга отпрыгнули в сторону. Звук прекратился. Охранники поводили-поводили пистолетами по залу, затем навели их на то место, где стояли раньше, и стали рассматривать пол.

– Чёрствые хлебные крошки! – прошипел наконец один из них.

«Бабушкины пирожки!» – беззвучно прошептала мумия жреца несуществующими губами.

– А это что такое? – спросил второй охранник.

Мумия напряженно ждала.

– Манго? – удивлённо произнёс первый. – Откуда тут манго? И куда вообще смотрят уборщицы?

Мумия жреца крепко сжала второе, уцелевшее манго, которое успела унести с собой в саркофаг.

Охранники ещё какое-то время поскрипели форменными ботинками на крошках от пирожков древнеегипетской бабушки, водя пистолетами туда-сюда, но, никого не обнаружив, удалились, прихватив с собой манго в качестве улики. Однако чуть позже они не удержались и съели улику – слишком уж сладко она пахла, – и поэтому, при отсутствии улик, были вынуждены никому не рассказывать о странном ночном происшествии. Не предъявлять же чёрствые хлебные крошки? И не рассказывать же о том, как они облизывали сладкие пальцы?

А мама-мумия и мумия мамы котика до утра провели время со своими детьми и только под утро вернулись на собственную экспозицию, стараясь как можно тише волочить бинты по полу и не шаркать ногами.