Альма оставляет Дымку вдали от пожара в «Красных землях». Она не хочет её привязывать, на случай если вдруг пламя дойдёт досюда. Дымка уже настрадалась от огня. Альма ободряет её, даёт наставления, отходит, пятясь, и исчезает. Она должна найти великана, если тот ещё здесь.
Альма пробирается между кустами изгородей к последним ещё не разрушенным хижинам.
Сараев, курятников, амбаров с зерном, сушилен и почти всего, что построено из дерева и соломы, больше нет.
Среди руин «Красных земель» мелькает тень Лама.
Он озирается.
Скот убежал к реке. Каменные стенки овечьих и бычьих загонов разрушены. Мельница горит. Акведук только что обвалился. Вода, освободившись, бежит в траву, разливается озером и отражает луну.
На холме занялся эвкалиптовый лес.
Людям Набата удался набег. Восстание впервые затронуло юг. Но внутри у Лама засела грусть. Зачем он поверил в невозможное? Он уже воображал, как снова станет Ламом, отыщет семью. Как выскользнет из когтей Набата.
Вдруг белое пятно мелькает в ночи между стен. Он останавливается. Это лошадь. Лам не двигается. И не дышит.
Невозможно.
– Дымка.
Они так давно потеряли друг друга в болотах Луизианы.
Лам протягивает руку.
Тогда Дымка идёт к нему со спокойствием, присущим животным, которых ничуть не удивляет невозможное. И кладёт голову на плечо Ламу. Да, это она.
Сидя в яме на другом конце «Красных земель», Мози смотрит, как Лазарь Бартоломей Гардель пляшет на своей деревянной ноге, закрываясь от жара рукой. Склад багассы перед ним похож на костёр. Волосы и брови у капитана в подпалинах. Несколько раз он пытался подступиться ближе к огню, чтобы вытащить трёх око, погребённых, как он думает, под завалами. Он пришёл слишком поздно. Его комнату тоже сожгли, вместе со спрятанными в матрасе из конского волоса деньгами для сделки. Он потерял всё. И должен скорее исчезнуть. Если кто-то узнает его, живым он не уйдёт.
– Оставь, – говорит Нао за спиной Мози. – Пусть жизнь разберётся сама.
Мози колеблется. Хватило бы одной порции свинца.
Но с ними малышка, и молчаливый Сум, и Умна, появившаяся в последний миг и спрятавшая всех четверых в этой яме, которую поджечь не удалось.
Вместе они смотрят, как тот человек ковыляет наудачу, лезет через колючие кусты, оставляя на них клочья одежды. Он исчезает. Нао права. Возможно, жизнь станет для Лазаря Гарделя куда более долгой и суровой карой, чем смерть.
– Уходите, – говорит Умна Нао. – Скоро придут белые с лошадьми и ружьями. И отловят всех нас по одному.
Она смотрит на Мози:
– Уведи их.
Она не знает, откуда этот человек взялся, но видела, какими глазами смотрит на него Нао.
– Если пойдёте прямо на восток, никуда не сворачивая, то доберётесь до испанских земель.
– А ты?
Умна улыбается. Она показывает в сторону реки.
– Там, за камнями у канала, рядом с тем местом, где разливается вода, прячутся остальные. Они меня ждут. Я должна биться здесь: придёт день, и я стану свободной на этой земле.
Кто-то пытается уехать на Дымке.
Альма бежит. Она видит его в лунном свете. Наездник удалятся.
Она кричит:
– Стой! Остановись!
Она потеряла след великана с отрезанным ухом. Ей сказали, что его давно уже здесь нет. Что ей теперь остаётся?
– Стой. Умоляю! Лошадь моя!
Она бежит. Впереди вор пытается пустить Дымку галопом. Перед ними бескрайнее озеро из-за разрушенного акведука. Вода глубокая. Она пенится вокруг них. Но не замедляет бега Альмы. Луна высоко. Дымка не слушает пяток седока и натягивает повод, которым тот не даёт ей обернуться. Альма пользуется заминкой, чтобы нагнать отставание. У всадника на плечах эполеты, будто у солдатика.
Перед луной пролетают два облачка крохотных птиц, отбрасывая тени на затопленный травяной ковёр. Одно – над Альмой, другое летит за вором.
Альма всё бежит вперёд. Кличет Дымку по имени. Слышит её хриплое дыхание. Лошадь снова метнулась в сторону.
Вдруг тени сливаются. Альма нагнала Дымку. Она бежит теперь рядом. Хватает солдатика за запястье.
– Пожалуйста. Умоляю тебя.
Солдат прямо над ней. Луна слепит. Альма не может поднять на него глаз. Часто дышит. И опирается лбом о бок лошади. Руку она не выпустила.
– Альма?
Она сильней вцепляется ему в запястье. Лишь на его руке она и держится теперь. И чувствует, как падает. Голос произнёс её имя.
– Альма?
Когда перед луной вновь пролетает облако птичек, она наконец поднимает взгляд.
– Альма?
Ответ ему не нужен. Он узнал бы её и в старости. Даже столетней старухой. Узнал бы неузнаваемой.
Лам мог бы соскользнуть с лошадиной спины, обнять её, повалиться вместе на траву, но тогда оба бы захлебнулись. Потому что сейчас падает она. Он держит её двумя руками. Дымка и не думает им помочь. Альма – бесформенный мешок посреди пустоты. Силы её оставили.
– Альма!
Лам тянет изо всех сил.
– Альма!
Смеясь, он втаскивает её к себе.
– Альма.
Пока что её имя – единственное, что он произнёс.
Подняв этот тяжеленный мешок, Лам пытается пристроить его перед собой на спине Дымки.
– Это же я, это Лам. Ты меня слышишь?
– Да.
Она тоже узнала его смех. Она улыбается, не поднимая век. Её щёки, всё её лицо сияет. Альма, верхом на Дымке, чувствует спиной его живот, как давным-давно. Он сжал её так крепко. Она хватает руку Лама, ощупывает до самой ладони и берёт его ладонь в свои, чтобы подольше потрогать.
– Я столько тебя искала.
Они плачут вместе, на спине белой лошади, с которой всё началось.
Альма никак не может открыть глаза.
Она не видит, как из-под акведука выходит прятавшаяся там Умна.
Умна заметила их издали. Её шаги баламутят водное зеркало. Она совсем близко, но ни Альма, ни Лам ничего не заметили. Они забыли про меты войны и охоты. Они – дети в укрытой от всего долине.
– Альма?
Альма наконец открывает глаза. Перед ней женщина.
– Умна. Я тебя помню.
– Они ушли, – говорит Умна. – Только что ушли.
– Кто? – спрашивает Альма, смеясь.
Весь мир теперь может идти куда хочет. Ничто уже не важно. Пускай уходят все. Она – с Ламом.
– На восток, – говорит Умна. – Они ушли по полям, где убран тростник. Они были здесь. Всего чуть-чуть, и ты бы с ними встретилась.
– Да ты взгляни! – кричит Альма. – Взгляни, кто со мной!
Альма, не оглядываясь, проводит рукой по лицу сидящего позади Лама и улыбается.
– Это мой брат!
Альма смеётся, и вид у неё хмельной.
Но Лам вдруг вскрикивает. И пускает Дымку галопом. Он понял, что сказала Умна.
Наверху холм совсем голый. Двадцать квадратов тростника, которым он был покрыт, убрали вчера. Светлое пятно выделяется на фоне скалистых пригорков и кофейных полей на склонах.
Нао, Сум, Лилим и Мози бегут на вершину холма. Они услышали, что за ними галопом гонится лошадь. Малышка на спине у Мози. Он держит Нао за руку. Сум вцепился матери во вторую ладонь. Где они собрались прятаться там, на идеально круглой и гладкой вершине? Ни единого деревца не видно.
Когда они только начали взбираться по склону, Мози был счастлив, как никогда прежде. «Красные земли» оставались позади. Шею его обнимали руки Лилим. Нао только что сказала, что это его дочь. Он задыхался от радости. Он смотрел на жену, на сына и даже, изогнув шею, на сидящую на спине дочку. Пистолеты он только что выбросил. Взгляд его спокойно устремлялся вперёд, на вершину холма. Он думал о лёгком. Может, оттуда они увидят море, прежде чем спустятся по другому склону. И, поскольку они идут на восток, он думал о том, как под утро прямо перед ними взойдёт солнце.
Теперь они бегут, спотыкаются, бегут снова, запинаясь о торчащие из земли обрубки стеблей тростника. Умна сказала, что белые придут с оружием и отловят их, одного за другим. Должно быть, они уже здесь, отбили у восставших «Красные земли». Сум оборачивается и видит приближающуюся лошадь. Нао тянет его изо всех сил.
– Пойдём, Сум.
Стук подков совсем близко. У Сума перехватывает дыхание.
– Нужно остановиться, – говорит Нао.
Мози ещё пытается увлечь их за собой. Они проходят последние шаги. И останавливаются на ковре из срезанных листьев, на самой вершине холма. Лошадь у них за спинами. Они не оборачиваются. Стоят прямо. Хочется пригнуться, упасть в изнеможении перед преследователями, но они держатся. Даже Сум стоит, расправив плечи, хотя и задыхается. Все замерли.
Затем, медленно, они начинают оборачиваться. Да, Мози угадал, сперва они видят море и, может быть, сияние парусов. Все четверо поворачиваются дальше. Лилим кладёт подбородок на плечо Мози. Сум держит Нао за руку. Они лицом к белой лошади.
Ночь они провели на холме, на ковре сухих листьев. Шесть утопающих в слезах тел.
В пять утра Лам спустился с Дымкой назад в «Красные земли». Он возвращается с одним из своих подручных, который ждёт в сторонке, держа в руках соломенную шляпу.
Лам будит Альму.
Едва она открывает глаза, чувства захватывают её. Всё правда. Они здесь. Брат ложится с ней рядом. Они смотрят на небо.
– Я знаю один дом в Санто-Доминго, – говорит Альма.
Она думает о Кортесе и Дус по ту сторону границы.
– Я пойду с вами, – говорит Лам. – А потом вернусь к своему отряду. Они будут ждать меня на севере, вместе с теми из «Красных земель», кто захочет присоединиться и воевать вместе с ними. У них ещё есть пленные из белых.
Лам поднимается. Он сидит и смотрит вдаль, на уходящий в море белый парус.
– Я столько тебя искала, – говорит Альма снова.
Он смеётся, как будто сумел её провести. Она толкает его. Он падает.
Отчаливший в заливе корабль носит имя «Аврора».
Последние остававшиеся на суше моряки видели, как перед самым отплытием в порт Жакмеля въехали две лошади. На одной в седле была девушка-мулатка, а на крупе – другая, белая, раненая. На второй лошади поперёк седла лежало закутанное в расшитый жёлтым плащ безжизненное тело. Мулатка спросила их, не в Ла-Рошель ли держит курс «Аврора».
– Она уже должна бы отчалить, – ответил один моряк.
Жанна помогла перенести Амелию в шлюпку. И сунула в руку бондарю плату за проезд, чтобы он передал на борту капитану. Стоя на причале, она провожала взглядом Амелию, не спускавшую с неё глаз со дна лодки. А затем удалилась с двумя усталыми, покачивающимися на ходу лошадьми и завёрнутым в расшитый плащ телом Жюльена.
Альма всё лежит на спине. Она не видит, как отходит корабль. Она смотрит на Лама.
Что-то в ней проснулось.
Лилим спит, прижавшись к другой её руке. Это уже новая грёза. Малышка ворочается в полудрёме. Перекатывается на живот. И, не разлепляя век, Лилим произносит два слова, довершающие чудо:
– Хочу пить.
Нужно напрячь слух, чтобы услышать их, однако Лам уже машет своему подручному, который собрался идти.
– Скажи, чтобы нам принесли воды.
Человек с соломенной шляпой спускается по холму. Они могут долго смотреть, как он идёт по полю, с которого убран тростник. В конце склона видны дымящиеся обломки построек «Красных земель».
Нао только что проснулась. Мози следом.
Оба открыли глаза. Можно подумать, что слезятся они из-за солнечных лучей, которые светят горизонтально. Сум ещё спит.
Когда Лилим сказала «хочу пить», Альма сильнее ощутила то, что засосало у неё под ложечкой, при всём обволакивающем её покое. Да, это тоже жажда.
Солнце уже перешагнуло их холм и теперь коснулось развалин «Красных земель». Внизу, на самом кончике его первых лучей появляется фигура с ведром. Человек идёт мелкими шажками, как старик.
Альма смотрит на него.
– Кто это несёт нам воду? – спрашивает Лам позади.
И сам же отвечает:
– Пленный.
У пленника на ногах кандалы с короткой цепью.
Лам медленно качает головой. Его люди научились брать пленных, таков приказ Туссена, но иногда они иначе квитаются с белыми, которых не убивают. Они дают им отведать рабской жизни. Лам такого не хочет. Он просто сядет между родителями, чтобы вместе смотреть на море, подставив лицо южному бризу.
С этой стороны осталась только Альма. Она не сводит глаз с поднимающейся по склону точки. Она не может отвернуться к той синеве, как вся её семья, включая только проснувшегося Сума и Дымку, которая делает им тень.
Альма встала. Она моргает. Вглядывается в водоноса. Шагает раз, на увлекающий ноги пологий склон. Это всё ещё жажда? Она спускается. Поначалу никто не замечает, как она медленно соскальзывает по склону навстречу пленнику, который волочит свои кандалы.
Но белый паренёк с ведром теперь замер. Он смотрит на приближающуюся девушку с красным платком. Она быстро шагает вниз по склону. Он вглядывается, прикрываясь ладонью от солнца. И видит, как она вдруг срывается на бег.
Альма остановилась. Она прямо перед ним.
Жозеф дрожит. И боится, как бы не расплескалась вода.
Без малого пять лет спустя, в 1796 году, на следующий день после Пасхи в город Ла-Рошель въезжает упряжка. Колёса у неё чёрные, а окна в дверцах завешены лиловым кружевом, точно мантильи. Кучер в чистых чулках и туфлях. Не скажешь, что он за семь недель пересёк по грязи всю Европу, из самого дальнего уголка Австрии.
Внутри, в окружении сундуков с книгами, сидит мадам де Ло – она делала долгие остановки в Венеции и Милане. В Альпах она застала последние снега и среза́ла по мелким дорогам юга Франции, где по обочинам цвели вишни. Заодно она исследовала римские руины, а холодные звёздные ночи провела за астрономическими наблюдениями. Она из любопытства задержалась на три дня в Бордо, разыскивая могилу одного философа, а затем наконец добралась до Ла-Рошели.
Когда экипаж останавливается, мадам де Ло открывает дверцу и спрыгивает с подножки, приподнимая рукой подол. Кучера с каретой она оставляет на набережной. Она проходит между толпами праздных моряков, смотрит на заиленный порт. Ля-Рошель не узнать. Многие известные дома сильно пострадали после событий в Сан-Доминго. Плантаторы, судовладельцы, оптовые торговцы, моряки: затронуло всех. Даже колониальные владения двух последних местных мэров пошли прахом.
Сейчас полдень. Мадам де Ло вдруг сворачивает в переулок, будто знает, куда идёт. Ветер холодный. Она плотнее кутает шею шалью. Слышно, как стучат по мостовой её каблуки. Она останавливается перед крохотным заведением, поднимает глаза и пытается прочесть облупившуюся вывеску: «Волны, кафе-бульонная». Сойдя по двум ступеням, она попадает в почти безлюдный зал. Хозяйка властно указывает ей на стол возле печи.
Мадам де Ло садится. И спрашивает, из чего суп.
– Свежайшая рыба. Мой муж сам ловит.
– Прекрасно. Тогда налейте мне, пожалуйста, две тарелки.
– Две?
Мадам де Ло кивает. И проверяет рукой, не сбился ли шиньон.
Спину приятно греет жаром от печки. Хозяйка уходит. Ещё два-три посетителя сидят в стенных нишах. Мадам де Ло выбрала тот стул, с которого можно не отрываясь смотреть за дверью на кухню. Она сосредоточена. Видно, что ждёт она не супа.
Прошедшие пять лет почти не оставили следов на её лице и осанке. Может, она уменьшилась немного, но потерянные сантиметры компенсируются каблуками и причёской.
А вот окружающий её мир, напротив, сильно переменился.
Пока мадам де Ло, укрывшись в Вене, служила наставницей при эмигрировавших в Австрию французских семьях, жизнь по обе стороны Атлантического океана бурлила.
В Сан-Доминго свобода продолжала прокладывать себе путь по тростниковым полям. Туссен стал Туссеном-Лувертюром. Вместе со своим войском он задаёт жару колонистам. Там бунт также перерос в революцию. Пожар разрастается. В Лондоне англичане шутят, что у французского сахара теперь карамельный привкус.
Как и во всех революциях, гибнут порой самые виноватые, порой самые нерасторопные, а порой самые храбрые.
И король в Париже входит сразу в несколько из этих категорий.
Его казнили в январе 1793 года, в понедельник, а накануне всю ночь шёл мокрый снег. Чтобы разглядеть на эшафоте этого человека в белом мольтоновом жилете, собрались тысячи людей. Гильотина почти новая. По словам её изобретателя, благодаря острому косому лезвию приговорённый лишь чувствует затылком лёгкое дуновение. Это приспособление с красными – для простоты ухода – опорами ещё много послужит в ближайшие годы. Пока на берегах Дуная мадам де Ло задаёт детям писать стихи на латыни, по всей Франции летят головы. Голова королевы, в шляпке, чтобы скрыть короткие, рано поседевшие волосы, упадёт в корзину при осенних лучах, через восемь месяцев после смерти мужа.
Казней всё больше. Потому что революционеры грызутся теперь друг с другом. То тех, то других устраняют на показательных процессах, смотря в чьих руках власть. Ещё давно депутат Мирабо предвидел, что в начале будет хаос. Но потом прибавил: «Однако не с того ли начинался весь мир?»
Кажется, что революции не будет конца. Первым делом нужно убрать тех, кто из прошлого мира: дворян, клир, финансистов… Банкир Лоренцо лё Кутё умирает в тюрьме после нескольких месяцев заключения. Его тестя казнили на гильотине немногим раньше. На западе Франции сопротивление революционным силам напоило своей кровью немало холмов и тропинок по оврагам.
В Сан-Доминго также продолжается хаос.
В числе храбрецов герой-великан, которого можно узнать по отрезанному уху, пал в битве в конце августа 1793 года, в тот самый день, когда на острове было объявлено об отмене рабовладения. Погребая его на поляне, товарищи думают, что вместе с ним закапывают в землю рабство. И действительно, следующей зимой Париж признаёт его отмену.
Но кровожадную тварь не убить первой же стрелой. И, хотя великан упокоился в земле навечно, рабство, как зомби, поднимает голову десять лет спустя. Франция вновь вводит его в 1802 году, ради того, чем одержима всякая власть: прибыль и порядок.
Рабы Сан-Доминго вновь сопротивляются решительнее, чем где бы то ни было. На следующий год, когда их высланный в Европу предводитель Туссен умирает от холода и истощения в темнице на отвесной скале, они основывают Гаити, первую в мире республику темнокожих, родившуюся из единственного в истории человечества победоносного восстания рабов.
Остальной мир долго будет ждать полной отмены рабства. В 1846 году после ещё полувека борьбы восьмидесятишестилетний старик Томас Кларксон угаснет в Англии, в своём кирпичном домике у реки Финн. Его страна наконец воплотила мечту всей его жизни, но Франция и Соединённые Штаты ещё допускают это преступление.
Мадам де Ло не заглядывает так далеко в будущее. Весной 1796 года она по-прежнему удобно сидит на стуле и пристально смотрит прямо перед собой, на дверь в кухню ла-рошельского кафе «Волны». Пока она ждала супа, немногочисленные посетители ушли. Ей тепло. Чугунная печь за её спиной поскрипывает.
Наконец дверь открывается: девушка, руки у которой заняты подносом с дымящимися тарелками, пятясь, толкает спиной створку. Вместе с ней из кухни выходит голубоватый пар, застрявший в складках платья и под фартуком. Девушка делает ещё шаг задом наперёд, отпуская дверь, и живо оборачивается, как только она закрылась.
Из-за пелены пара возникает лицо Амелии.
Они с первого взгляда узнают друг друга. Время замирает. На улице шумно разъезжаются кареты, но обе ничего не слышат. Мадам де Ло стоит возле столика, безвольно уронив руки.
Амелия, с подносом, подходит к ней на шаг.
Дверь на кухню открывается снова. Появляется хозяйка. Мадам де Ло перебивает её прежде, чем та успевает открыть рот:
– Сударыня, прошу вас, позвольте мне пригласить эту девушку отобедать со мной. Мы встретились случайно. А когда-то жили в одном доме.
– Нет. Она своё ещё не отработала. В каком это доме вы с ней были?
– В особняке одного судовладельца на улице Эскаль.
Хозяйка смотрит на Амелию, чьи розовые щёки блестят от поднимающегося над тарелками пара.
– Можно было догадаться. То-то вид у неё больно уж важный. На службе у таких людей и набираются дурных привычек.
Она поворачивается к мадам де Ло:
– Вы у меня её не уведёте? Вы зачем сюда пришли?
– За воспоминаниями.
– Но вы ведь кого-то ждали.
– Никто больше не придёт, – говорит мадам де Ло, садясь на место.
– Что ж, предупреждаю: если появится хоть один посетитель, я её у вас заберу.
Хозяйка своей рукой составляет тарелки на стол. Забирает из рук Амелии пустой поднос. И исчезает, оставив их в тишине зала.
Амелия Бассак вытирает пальцы о белый фартук.
Она медленно опустилась на стул напротив бывшей наставницы. Ей двадцать три, лицо ещё бледнее, чем прежде, глаза с красной каёмкой.
– Как вы меня нашли?
– Я написала для справки в Кап-Франсе. Мне ответили, что ваши земли сгорели, а вы наверняка мертвы.
Амелия кивает. Да, долгое время она и сама думала, что мертва. Несколько лет.
– Может, дело в том, что я никак не могла вообразить вашу смерть, – говорит мадам де Ло с улыбкой, – у меня так плохо с воображением. Словом, я упорствовала. И однажды мне ответили, что некто с такой же, как у вас, фамилией пишет письма некой мадемуазель Жанне Делиз. Ещё мне подсказали, что, поскольку найти адресатку в Сан-Доминго не удалось, все письма были отосланы обратно отправительнице, по адресу на обороте конвертов: кафе-бульонная «Волны», Ла-Рошель.
Амелия смотрит на мадам де Ло, как та зачерпывает суп ложкой. Да, она несколько раз писала Жанне Делиз, в синюю лавку на Испанской улице. Она просто хотела поговорить с кем-то о Жюльене. Письма возвращались назад. Амелия читала их так, будто писала не сама. Длинные описания Жюльена Делиза, его мягких рук. Лучше, чем ничего.
– Где вы живёте? – спрашивает мадам де Ло.
– У меня есть комната наверху. И эта работа. Всё хорошо.
На миг она отводит взгляд, чтобы не признаваться, что работа тяжёлая, а комната крохотная и холодная. Хозяйка – сущая змея. Половину её заработка она забирает в счёт платы за жильё. В её соломенном тюфяке поселился выводок мышат.
– А вы? – спрашивает она, наконец опуская ложку в тарелку. – Где вы были все эти годы?
– Я, – отвечает мадам де Ло, – жила за границей. Но теперь вернулась во Францию. Рада, что вы так хорошо устроились, потому что как раз ищу ночлег.
Амелия краснеет.
– Комната у меня совсем маленькая…
Мадам де Ло вдруг поднимает нос от супа.
– Это досадно.
– Мне правда жаль.
– А как насчёт особняка Бассаков?
– Особняка Бассаков?
– Да.
– Мадам… Вы ведь помните, что он больше не наш?
– Как прискорбно.
– Вспомните: мой отец умер, мы всё потеряли здесь, а потом всё потеряли там.
– Да, вполне возможно… Но кто ухаживает за гортензиями в саду?
Амелия с тревогой слушает путаную речь своей старой подруги.
– Кто занимается садом? – повторяет мадам де Ло. – И библиотекой?
– Никто.
– Никто?
– Да, – говорит Амелия как можно ласковее. – Мир, сударыня, сейчас очень быстро меняется. Так что, кажется, дом снова выставлен на продажу.
Она смотрит, как мадам де Ло долго кивает. Амелия не оставит на улице эту женщину, которая всему её научила. Она о ней позаботится.
– Вы правы, – говорит наставница, – всё так быстро меняется.
Какое-то время обе сидят молча. Амелия опасается, как бы не пришли посетители.
– Знаете, – говорит вдруг мадам де Ло, – я ведь занималась с юной принцессой в Версале, потом в Тюильри. Когда же я уехала, а её заточили, вся семья у неё погибла, все вокруг: отец, мать, тётушка…
– Я знаю, сударыня.
– Да, конечно, вы знаете. Кто же не знает?
Амелия наблюдает, как эта женщина крутится кругами в прошлом, как вода в стеклянной банке.
– А потом и её младший брат, наследник короны, скоро год будет, как погиб от болезни. Умер в своей темнице от утомления. А я любила этого мальчика, хоть он, знаете, и устраивал мне розыгрыши…
Она улыбается.
– Сударыня…
– Получается, прошлым летом юная принцесса осталась единственной, кто выжил. Ей было шестнадцать, и её могли бы забыть взаперти ещё лет на сто, потому что здоровье у малышки конское. Ничем не пронять, как меня в детстве. В шесть лет меня прозвали «кобылой», как старых лошадей отца…
– Сударыня, послушайте.
– Вы правы. Мне не следует отходить от сути… В начале прошлой осени у Франции с Австрией родилась мысль обменять юную пленницу, австрийку по матери, на содержавшихся в Вене французских пленных…
– Сударыня…
– И вот перед Рождеством моя маленькая Бархатка, едва ей исполнилось семнадцать, покидает тюремную камеру в Тампле. Её отвозят на границу возле Базеля. Происходит обмен. И одним январским днём я узнаю, что она прибыла в Вену, ко двору австрийского императора. По невероятной случайности я уже четыре года живу в трёх кварталах от дворца, при одном доме, где мне поручено образование двух оболтусов.
Она улыбается, наверняка раздумывая, не описать ли тех самых оболтусов, но сдерживается.
– Да, я обещала излагать кратко… Однажды воскресным днём я прошу об аудиенции, чтобы повидать мою принцессу. Избавлю вас от подробностей, поскольку чувства – не мой штиль. Дворец просторен. Передо мной Бархатка. Мы наедине. Она прижимает меня к груди. После стольких лет, проведённых в темнице, она почти забыла речь. Но всё же просит меня расстегнуть верх её платья на спине. И пальцами нащупывает во внутреннем кармане крохотный плоский конвертик. Она объясняет, что все эти годы перешивала потайной карман к каждому своему платью. Спрятанное в нём письмо она хранит с того дня, как их семья пыталась бежать из Парижа, пока их не поймали в Варенне. Она протягивает его, говоря, что на это задание у неё ушло пять лет. Письмо адресовано мне.
Амелия слушает свою бедную подругу, её сказки про принцессу с письмом.
– Расскажете, что было в том письме? – спрашивает она ласково.
– Понять, о чём в нём говорится, мне удалось лишь после долгой переписки с парижским нотариусом мэтром Шлёпом. Это довольно запутанное дело о наследстве. Вы помните моего невыносимого кузена, господина де Бельрива?
Глаза Амелии впервые загораются.
– Да, – отвечает она.
– Очевидно, некоторого его имущества больше нет: замка на берегу Луары, как и украденных у вас «Красных земель». Но в остальном у него умопомрачительное состояние. Трудно вообразить, сколько порой может накопить простая скаредность. Во многих городах Европы на его имя хранятся в банках неисчислимые суммы.
– К чему вы заговорили об этом?
– К тому, что после смерти господина де Бельрива, его единственного сына, а также некоего известного вам господина Ангелика, который странным образом тоже здесь замешан, я оказываюсь единственной наследницей моего двоюродного брата.
Молчание.
Амелия смотрит на мадам де Ло.
– Вы?
– Я.
Теперь за окном дождь. Снимая шляпы, входят трое мужчин.
– У вас остались какие-то вещи в комнате? – шепчет мадам де Ло, кладя на стол несколько монет за суп.
– Нет. Почти никаких. У меня только это платье.
Пригнувшись, положив ладони на стол и напрягшись как пружины, они смотрят друг другу в глаза.
– Там дождь, – говорит мадам де Ло.
– Не страшно, – отвечает Амелия.
– Вы, кажется, сказали, что тот дом по улице Эскаль продаётся?
В следующий миг хозяйка «Волн» вихрем вылетает из кухни. Она смотрит на столик возле печи. Вскрикивает. И выбегает под дождь, расталкивая ждавших её посетителей.
Она топает по лужам деревянными башмаками.
– Так и знала! Так и знала! Где они?
Обе женщины исчезли.
Альма открывает глаза. Вокруг неё тишина. В такое время здесь уже светло. Она встаёт, потягивается, сцепив над головой руки, прямая и длинная, как стрела. Идёт в рубашке через комнату. Дом стоит на самом берегу реки, на самом краю города Санто-Доминго. Бочки Сантьяго Кортеса уступили место комнатами, отгороженным жёлтой тканью. Раскинутые постели за занавесками пусты. Куда они все подевались?
Альма выходит в утренний свет. Идёт через удивительный сад. И теперь начинает различать голоса, крики, плеск воды.
Она не торопится.
Все купаются. Она подходит к ним сверху. Её не видно. Она смотрит на родителей, которые нырнули в воду прямо в одежде. Ей никогда не привыкнуть. Да, всё возможно. Она уже пять лет повторяет себе эти слова. Возможно всё: Сум рядом с Сантьяго на мокром валуне, Жозеф с Лилим на плечах, Пелойо и Лам прыгают в воду на быстрине, и ещё Дус, которая плавает дальше всех, на середине реки.
Альма выжидает ещё, сидя в высокой траве.
Жозеф первым замечает её наверху. И улыбается ей. Малышка Лилим на его плечах медленно водит руками, но ничто не заставит её слезть. Глядя на берег, Жозеф произносит одно слово, от которого его губы открываются дважды, как у рыбы, которой не хватает кислорода. И, даже не слыша, она узнаёт на губах Жозефа своё имя.
Альма.