Одним октябрьским утром кот неожиданно спросил меня:

– Зачем тебе ещё питомцы?

– Незачем. Ты что? – Я даже чаем поперхнулась. – Две кошки, кот и собака – куда ещё-то?

Фима посмотрел на меня внимательно. И я подумала, что он про летних насекомых, которые в этом году задержались как раз почти до октября. Осень была очень тёплая.

– Если ты про комаров и мух – то их, как видишь, уже несколько дней нет. Наконец-то…

Всё лето каждая новая муха, залетавшая к нам, Фимку и Басю (Шнурилка, я полагаю, и не замечала, что кто-то залетел) превращала в страшных хищников.

Фимка говорил: «Я тигррррр!» – и муркал на весь дом так, что обои отваливались. (Это Фима так потом объяснял, почему они отваливались, ещё добавлял: «Кто-то безрукий вам обои клеил».)

Бася говорила: «Я пантерррра!» – и прыгала так, что жир волнами шёл по бокам. Фимка заглядывался на это потрясающее зрелище и восклицал:

– За мной, моя булочка! Вдвоём мы одолеем это крылатое чудовище, что мешает спать бесхвостым! Сбережём их сон!

– Зови меня стройной Багирой! – отзывалась Бася и с разбегу шмякалась об окно, прилипала к стеклу на несколько секунд, как слайм, – потом сползала. Ворона на сосне, что напротив нашего дома, от этого зрелища неизменно давилась то костью, то хлебом.

Пока Бася-Багира приходила в себя, Фимка-Тигр как заведённый прыгал на задних лапах, напевая из «Короля Льва»[1]:

– A-weema-weh, A-weema-weh, A-weema-weh, A-weema-weh…

Ну и Бася – не гляди, что подняться не может, – затягивала:

– In the jungle, the mighty jungle the lion sleeps tonight…[2]

Но Лев не спал. Кто ж спит в субботу, когда ещё нет и шести часов утра? (Мухи почему-то к нам залетали исключительно по субботам.) Лев натягивал любимую гриву, брал двустволку, захватив с собой ещё болторез, разводной ключ и кувалду. Через три секунды муха, перед которой Фимка и Бася плясали полчаса, повержена.

– Вот так-то! – кивала я хвостатым. Ибо Лев – это я, конечно.

– Ты так рычишь, что даже мне страшно, – сонно реагировал Лёша.

И если в этот самый момент сосед у подъезда заводил двигатель своего старого автомобиля и тот призывно гудел, аки як, – ему не везло. Подходя к окну в образе льва и с трупом мухи на плече, я угрожающе зыркала на соседа. Тот вздрагивал, глушил двигатель, шептал что-то про «от греха подальше» и прятался под скамейку.

Но мухи – ничто по сравнению с комарами. Эти последние настолько мутировали, что даже самый эффективный фумигатор с самой эффективной жидкостью их этой тёплой осенью не брал.

Есть, правда, вероятность, что я бы не слышала комаров, если бы опять не парочка хвостатых.

Фима, завидев писклю на окне, начинал скакать:

– Поиграй со мной, комар!

Потом к нему присоединялась Бася, и они распределяли роли.

– Бася, давай я буду кот-паук, а ты кошка-пампушка?

Комар, кот и кошка начинаются с одной буквы К. Случайность? Полагаю, нет. Между ними много общего.

Доказываю.

И те, и другие кусаются, шатаются по ночам и каркают. Хотя нет, каркают байкеры за окном. Но всё же, всё же…

Комары после ночной смены висят на потолке, налитые кровушкой, сытые и довольные, свесив хоботы. Икают ещё, паразиты.

Коты и кошки после ночной смены, проскребя дыры в зеркале, в окне, в моём сердце, требуют жрать. И тоже икают, паразиты.

– Почему вы не едите комаров? – ворчала я.

Фима лениво смотрел на них, а те в сытой дрёме тяжело поднимали веки и смотрели на Фиму.

– А чего ты их сейчас не прибьёшь? Возьми да раздави. Проблем-то, – учил меня кот.

– Ага. И будет весь потолок в красных пятнах.

Я чесала шею, руку, ногу… Каждое утро я проверяла наличие чудо-турбо-забористой жидкости в фумигаторе – есть, и много.

– Один обман, – подливал масла в огонь Фимка. – Она ж вроде дорогая, да?

– Не то слово. Продавец в магазине сказала, слона свалит.

– Так то слона…

Я снова начинала чесаться.

– Не чешись, – советовал мне Фима. – Лизни и потерпи.

– И долго терпеть?

– До зимы. Там будешь ходить с длинными рукавами и чесаться хоть до костей.

Когда какой-нибудь комар срывался с потолка под тяжестью моей кровушки, я пыталась его словить хлопком в ладоши. И у меня почти никогда не получалось.

– Ты ещё и аплодируешь им! – ахал кот, а я безуспешно хлопала ещё и ещё.

– Да хватит уже! Так они у вас до весны останутся. А может, и навсегда, – ржал Фима.

– Как ты, – зло рыкала я.

– Ну да, – соглашался кот. – Как я.

К октябрю кот был на месте. Мух и комаров не было.

Но почему-то через день кот снова спросил:

– Зачем тебе ещё питомцы?

У меня что, дежавю?

– Фима, мы это уже обсуждали с тобой. Никого нет. Тебе, что ли, мошки мерещатся?

Кот смотрел на меня изучающе:

– А чего ты грустная?

Вот бывает же Фима иногда чутким. Дело в том, что ещё летом я отправила очередной свой текст на очередной литературный конкурс, и как раз в этот день с утра опубликовали список победителей. Меня в нем в очередной раз не было.

– А про что написала-то?

– Про кота…

– Ну ты даёшь тоже. Кому сейчас про котов читать интересно?

Я пожала плечами. Фимка со знанием дела сощурил глаза:

– Ты пиши о чём-то насущном… Но необычно. Вот возьми мою историю, как я из окна выпал, а вы меня подобрали. Но напиши её не обо мне, а… О долларе, например.

– Ага: «Однажды мне на голову упал доллар. И целую ночь пролежал под балконом, ждал хозяина…»

– Ну а что? Хорошо, не доллар. Напиши: биткоин. Или нефть пролилась. Или… Во что придумал!! Записывай! «Однажды мне на голову упал хоккеист!» Сюжет?

– Ещё какой…

– И целую ночь пролежал под балконом, а потом ты его в ветеринарку отвезла и пристроить пыталась. В клубы там разные… К Абрамовичу… Шайбу купила тренироваться. Вот тебе и драма, и детектив.

– Завтра сяду писать.

– Умничка. И отправь на конкурс снова.

Я пила чай. Фима начал задрёмывать.

– А может, Фим, я просто пишу плохо? – спросила я кота.

Фима приоткрыл один глаз и сонно пробормотал:

– Это даже к гадалке не ходи.

Я надула губы:

– А Варя и Паша говорят, что хорошо.

Кот заржал:

– Конечно, ты ж им тогда блинов не напечёшь в субботу. И вообще… без сладкого оставишь.

– Это правда… – Я совсем сникла.

– Последуй моему совету, – сонно прошептал Фимозятина. – Пиши про хоккеиста… А лучше… совсем не пиши…

– А что делать?

– Гладь котов, целуй кошек в носик и смотри на небо.

Прошёл день или два. И снова:

– Зачем тебе ещё питомцы?

Была суббота, блинчиковый день. И шутка уже давно перестала быть смешной.

– Нет, правда? – не отставал Фима.

Я поставила молоко в холодильник и повернулась к коту. Он сидел возле карты мира, которая занимает огромную часть кухонной стены. «Что не так с этим котом, и есть ли психиатры для котов…» – подумала я, но глаз мой поймал какую-то движущуюся точку на карте. Большую движущуюся точку. Я подалась вперёд. Присмотрелась. И:

– Ааааааааа!

Прибежали Лёша, Варя, Паша, Бася и Рони.

– Что такое? – спросили хором.

Я показала пальцем на карту. Африку пересекал таракан.

– Боже мой, таракан, – сказал Лёша.

– Это таракан? – Варя поморщилась.

– Точно. Таракан, – кивнул Паша.

– А чего орать-то? – удивилась Бася.

– Что тут случилось? – наконец и Шнура зашла.

– Так это, что ли, не питомец? – уточнил Фима.

– Ты с ума сошёл! – Взгляд мой не отрывался от таракана, он уже пересёк границу Казахстана. – Кто в своём уме заводит домой таракана?

– Ну не знаю… Он тут уже три дня болтается…

– Сколько-сколько? – переспросил Лёша.

– Бася, съешь его, пожалуйста, – обратилась я к кошке.

– Как можно! Он же живой.

От слова «съешь» встрепенулась Рони:

– Хозяюшка, а у меня сегодня курочка будет?

– Вот! Съешь его сначала! – я показала на таракана.

– Я же вегетарианка, – и Рони начала что-то рассматривать на потолке.

Я тоже посмотрела на потолок:

– Тогда я тебя с сегодняшнего дня буду салатом кормить.

Фима заржал. Таракан приближался к Северному полюсу. Вон уже мыс Челюскин показался.

– Мама, он сейчас убежит, – сказали Паша и Варя.

– Что делать? Что делать? – занервничала я.

Хлоп! Это Лёша прихлопнул таракана тапкой.

– Ах! – это хором воскликнули Бася, Шнура, Рони и отшатнулись. Рони даже хвост поджала.

– Не ожидал, Драматург, – сказал Фима, глядя на Лёшу. – Ты прямо Дон Корлеоне[3].

К вечеру животные простили Лёше расправу над тараканом. А может, просто забыли.

Но я-то, конечно, забыть уже ничего не могла. Все мои мысли были о таракане. Известно же правило: один таракан через два дня превращается в тысячу. Всю следующую неделю я тёрла и чистила кухню, придирчиво заглядывая в каждый угол и шкафчик. Вроде больше никто не ползал. И к концу октября я совсем успокоилась.

Настала очередная суббота. День был великолепным. Солнышко, хрусталь, и как будто листья последние на деревьях звенят. «Сейчас блинчики, а потом с Ронькой на занятия пойдём…»

– Радостный такой день, – улыбнулась я.

– Конечно, радостный, – сразу откликнулся Фима. – Таракан-то тот, которого Драматург прихлопнул, воскрес! Ох, как камень с души.

Я присмотрелась к коту – вроде не пьян.

– Да правду я говорю. Я его сегодня видел. Три раза даже.

– Где?

– Возле холодильника, у плиты и под столом. Одновременно. Наверное, это всё-таки был не один, а три таракана. Так что радости должно быть ещё больше.

Вот это и был тот день, после которого я тараканами стала заниматься больше, чем Рони.

…Всё вспомнилось сейчас так ясно. Неужели стоили эти пляски с тараканами собачьих занятий? Почему вдруг что-то совершенно неважное становится чуть ли не смыслом жизни?

По парку шёл человек, я подорвалась со скамейки:

– Извините! Извините! Вы не видели эту собаку? – и я протянула ему листовку.

– Убежала, что ли?

Я кивнула. Он снова посмотрел на листовку:

– Красивая. Бордер-колли?

– Дворняжка.

– Кому вообще нужны дворняжки…

И пошёл. Я посмотрела ему вслед и подумала: «Дурак».

Пикнул чат «Собачья школа».

Собачья учителка Настя: Как обстановка?

Я: В парке, где Чёрная дорога. Рони нет. Есть дядька. Он сказал, что дворняжки никому не нужны.

Ричи-Аля: Дурак.

Чип-Женя: Дурак.

Злата-Света: Дурак.

Берта-Лена: Совсем дурак.

Снег пошёл ещё сильнее. Поднялся ветер. Лёша и дети отзвонились, поникшие и расстроенные: ни следов, ни зацепок. Договорились идти домой, пообедать.

Обратно я решила пройти по улице Чёрная дорога и доклеить последние листовки. Снег залеплял скотч, и он никак не хотел держать бумагу. Я делала по пять-шесть оборотов вокруг столба.

– Потерялась? – услышала за спиной.

Женщина стояла вся в снегу, как снеговик.

– Вчера убежала, – шмыгнула я носом.

– Жалко как.

Она сфотографировала объявление и скрылась в снежном потоке.

Я побрела к дому. Снова пикнул телефон. Это была Катя, моя знакомая: «Пришли мне, пожалуйста, листовку. Распечатаю и развешу у нас по району». Я отправила.

Вспомнилось ещё, что, когда появились эти тараканы, именно Катя дала совет: «Есть такие чёрные ловушки, как шайбы, – вот купи их».

Я взяла Варю, взяла Рони – и мы пошли прогуливать занятия. Причина-то уважительная!

К нам тогда привязался самовыгульный пёс. Какой-то новый, наверное, из частного сектора сбежал. Большой, молодой, дурашливый.

Рони (мне иногда стыдно за неё) себя мнит, конечно, особой из высшего общества. «Я же в Москве родилась», – говорит она и качает головой, словно сама себе удивляется. Родилась-то, она, конечно, в Москве, но то, что первые месяцы жила с мамкой и шестью братьями-сёстрами под машиной рядом с заводом, – это как-то из её памяти стёрлось.

В общем, Рони самовыгульных и бродячих псов на дух не переносит. Начинает на них лаять истерично, посылать ко всем собачьим чертям. Это примерно так выглядит:

– Пошёл! Пошёл! Пошёл! Ща разорву! – рвётся изо всех сил. Потом быстренько ко мне поворачивается и спрашивает: «Крепко поводок держишь? Не сорвусь я?» И снова: – Пошёл! Пошёл!

После встреч с бездомышами Ронька долго-долго осматривает свой хвост, всю себя и всё спрашивает:

– Нет блохи на носу?

– Нет.

– Ты даже не взглянула, хозяюшка… Ну, посмотри. Я чувствую, блоха на носу.

Этот молодой и длинноногий, хоть и был почти в два раза выше Рони, тут же попал под раздачу:

– Пшёл вон! И блох своих прихвати! У меня в кармане спрей «Стоп, блоха»! Как пшикну!

Пёс оскорбился. Отошёл на пару метров и выдал нам такой лай, что все прохожие оглянулись.

– Вот это он нас обругал… – сказала я.

– Почему это сразу «обругал»? – возмутилась Варя.

– А что ты думаешь, он таким тоном нам говорил: ах, какие девчонки красивые! Доброго вам здоровьица! Погода славная, не правда ли?

Варя презрительно хмыкнула. Рони же рвалась изо всех сил:

– Пусти меня, хозяюшка, я порву его! Порву!

Я сказала волшебное слово «блохи», и Рони чуть-чуть успокоилась. Пёс оказался настырным. Он побежал за нами, стремительно сокращая дистанцию. Мы ускорились. Рони могла бы бежать быстрее, но мысль, что у неё на хвосте сидит блоха, её здорово напрягала. Пришлось остановиться и поднять резко руку, как будто собираюсь бросить камень. С псами-гуляками это срабатывает. Они, бедолаги, уже знают это движение и знают, что за ним следует. Собакен остановился, отбежал и снова выдал:

– Да мой прадедушка у твоего прадедушки хвост отгрыз!!!

– Пусти меня! Не важно, что блохи! Пусти, я его порву! Это вопрос чести!

Так мы и бежали до магазина. Рони бросало из крайности в крайность: то блоха, то пусти. Варя бежала следом, приговаривая: не отстаёт, не отстаёт. А я иногда останавливалась и поднимала руку. Со стороны мы, наверное, походили на бродячих артистов, и только баяна нам не хватало с песней: «Сколько я зарезал, сколько перерезал».

До магазина оставалось метров тридцать. Казалось, псина отстал, как вдруг он выскочил впереди, сократив дорогу (умный, собака), и воскликнул:

– Туточки я!

– Пёс смердячий! – рванулась Рони.

Но я снова вскинула руку (которая уже побаливала), и собакен шмыгнул за машину, бросив: «Дуры!»

В магазине выдохнули. Я купила заветные ловушки-шайбы, и мы пошли обратно. Парень нас тут же нагнал:

– А вы не знаете, где найти нофелет?

– На кладбище! – огрызнулась Рони.

– Прадедушку там своего найдёшь! – опять взвился пёс.

В общем, насилу мы до дому дошли.

В подъезде Рони сразу приосанилась, начала что-то себе под нос шептать. На пороге квартиры нас встретили кошки и Фима.

– Ой, что было, – сразу начала Рони. – Я сейчас хозяйку и мою лежаночную сестру от монстра спасла!

– Да иди ты! – Фима недоверчиво посмотрел на Рони.

– Мы гуляли, и вдруг – чудище! Да как прыгнет хозяйке на спину, да как вцепится, да как хвостом махнёт, да как заденет сестру мою лежаночную, да как упадёт она. Но я раз, да раз, да в глаз! Победила!

Фима засмеялся. Бася решила уточнить:

– А кто это был-то?

– Собака! – страшным шёпотом произнесла Рони.

Бася и Шнура посмотрели друг на друга недоумённо. Фима продолжал ржать.

– А ты-то кто? – осторожно спросила Бася.

– Так это… – Рони задумалась. – Недокошка. Вы же сами говорите, что мне до кошки совсем чуть-чуть осталось.

Фима от смеха начал икать. Бася покачала головой:

– Всё верно, всё верно. Молодец.

И Рони, счастливая, свернулась клубочком на коврике у двери.

Да… Кошкино воспитание даром не прошло. Стоит нам на улице встретиться с каким-нибудь котом, как Рони сразу машет хвостом и кричит:

– Привет, братишка!

Никаких собак (кроме одноклассников) Рони не любит. После бродячих под раздачу чаще всего попадают хвостатые девчонки. Однажды мы повстречались с юным русским чёрным терьером, девочкой. Вёл собаку мальчик лет десяти (она ему как раз была по пояс) и, как только заметил нас, скомандовал баском:

– Ирма, рядом.

Рони я тоже попридержала, расстояние между нами было метров семь.

Ирма посмотрела на Рони. Рони посмотрела на Ирму.

Обстановку они оценили сразу.

Рони еле заметно повела бровью: «Подь-ка сюда, что тебе шепну на ушко». И улыбнулась во всю пасть. Ирма тоже улыбнулась: «Что ты там сказала?»

И сделала шаг.

Мальчик упал, но поводок не выпустил и крякнул: «Ирма, стой».

Ирма не удостоила мальчика даже взглядом, сделала второй шаг – и мальчик поехал на пузе по дороге, цепляясь за поводок и уже хрипя: «Ирма-а-а, сто-о-ой».

Ирма, не прекращая вежливо улыбаться (впрочем, нас не обманешь), пёрла к нам, таща за собой мальчика, словно не мальчик это, а какая-то связка бренчащих банок. Без всякой надежды банки дребезжали: «И-и-и-и-рррр-ма». Метр. 50 сантиметров. 30 сантиметров. 10 сантиметров.

– Где хвост-то потеряла, курица?!!

– А у тебя уши-то чего заячьи?!!

– А что у тебя за мусор на поводке болтается?!!

– А ты чего за спину хозяйки спряталась?!!

И девчонки начали показывать зубы, сравнивая прикусы. Всё как в самом изысканном салоне высшего общества.

В это время груз на поводке снова превратился в мальчика, а потом в бурлака на Волге и потащил Ирму к дому. На снегу осталась лежать хозяйская гордость.

Дома Рони, конечно, начала:

– Ой, что было сейчас…

– Дай-ка угадаю, – опередил Фима. – За тобой собака погналась, но ты смогла убежать и забралась на сосну. С сосны тебе помогли спуститься вороны.

– Нет, – резко покачала головой Рони. – Нет… Я сама спустилась. Я же почти кошка.

…Где же ты, где же наша смешная недокошка, думала я, стоя в снегу. И посмотрела на деревья. Вдруг на одном из них каким-то чудом сидит Рони и ждёт, когда же мы её снимем.

Снегопад усиливался. Становилось темнее.

– Вы не видели эту собаку? – спросила я мужчину с коляской. Он шёл против ветра, щурился и скалился. В коляске мирно спал ребёнок.

Мужчина быстро глянул на листовку:

– Вроде на Третьей линии такая пробегала. Но с полчаса назад. Хвост ещё был поджат – шуганая…

Точно Рони. Я позвонила Лёше и рванула на 3-ю.

…Да. С тараканами я перегнула.

Уже через день эти чёрные ловушки-шайбы весело гонял по квартире Фима.

– Суперштуки! – воскликнул он. – Лёгкие, эргономичные. И что самое главное – тараканам вообще не нравятся.

– Ты-то откуда знаешь? – я остановила кота.

– Да знаю, и всё.

И кот со всего маху ударил по чёрному кругляшу.

В тот же день я купила спрей, какие-то гранулы и карандаш. Теперь каждый вечер я обрабатывала кухню. А каждое утро Фима качал головой:

– Ещё больше стало! Ты молодец!

– В смысле?

– А ты разве не разводишь их?

– С ума, что ли, сошёл? Я пытаюсь их вывести…

– Да ладно! А они-то и не в курсе.

Позже, перед сном, я зашла в кухню выпить воды и валерьянки. Или пустырника. На столе сидел таракан. Сидел и смотрел на меня. Не отрывая взгляда от таракана, я начала нащупывать рукой кухонное полотенце. Таракан неожиданно поднял лапку, повёл усами:

– Давай поговорим! Я пар-ла-мен…

Договорить он не успел. Я его прихлопнула. Потом хлопнула дверью. Потом вернулась и выпила воды с валерьянкой и пустырником. Мало того, что я с кошками разговариваю и с собакой. Ещё недоставало говорить с тараканами.

Когда я легла спать, пришёл Фима и прошептал:

– Правильно, правильно. У тебя своих тараканов в голове хватает. Вот с ними и говори.

И ушёл. Гад.

К концу второй недели тараканьей войны осенние занятия с Рони были заброшены совершенно. И вот уже ноябрь перевалил за середину. Чувствовалось, что напряжение Ронькино растёт с каждым днём: вернулся, вернулся новогодний страх «ща как жахнет».

Свою лепту внесло и изменение маршрута выхода на улицу. А всё потому, что у нас начался ремонт подъезда. Он ещё в августе начался, но к ноябрю дверь в подъезд закрыли, а в лифтах повесили душеспасительные объявления. В большом такое: «1-этаже ремонт идёт». И далее: «ВХОД ЗАПРЕШОН» (проверочное слово «корнишон», если вы не знаете).

Но, как мы все помним из «Винни-Пуха», «нельзя не уважать того, кто умеет писать слово „суббота“, даже если он пишет его неправильно». Ну а если речь идёт о том, кто делает ремонт, – то какая уже разница, как он пишет, только пусть доделает ремонт.

В маленьком лифте тоже повесили объявление. «Выхода с 1 этажа нет. Выход с 2 этажа». Представляете? С собакой выходить со второго этажа. Прыгать, что ли? Но всё оказалось проще: спускаешься в лифте до второго, а там через пожарный выход. Рони это, конечно, напрягло.

Дальше – хуже. Сосед встретился, с этого самого второго этажа. Вообще, он очень хороший. У него окно выходит на козырёк подъезда, и сосед кормит голубей. Голуби любят благодетеля всей душой. С раннего утра они садятся рядком на провода и ждут, возбуждённо курлыкая.

– Сейчас он окно откроет.

– Скорей бы уже.

– Так корки хочется белой.

– А мне чёрной.

– А мне с плесенью.

Наконец заветное окно открывается, и голуби устремляются к завтраку. Наверное, сосед устал от того, что все теперь через его этаж на улицу выходят. Может быть, кто-то даже и не через пожарный выход, а через окно в его квартире, не знаю. Поэтому, когда он нас с Рони увидел, он вдруг предложил:

– Давайте я вашу собаку укушу?

Ронька бедная задрожала, совсем лапки задние подгибаться начали, и глазки закатились. Я собаку за спину спрятала и спросила на всякий случай:

– А вы не бешеный?

Дядечка засмеялся почему-то и отвечать не стал. А чего смешного-то? Делай потом собаке сорок уколов в живот[4].

…И вот я добежала до 3-й линии – никаких собак там и в помине не было. Ни одной. Я попыталась было поговорить с алабаем, который заходился проклятиями в моей адрес за каменной стеной. Но почему-то чужие собаки и кошки меня не понимают. Мои понимают, а чужие – нет.

Брякнул чат «Собачья школа».

Чип-Женя: Написали, что на Третьей линии видели.

Я: Я на Третьей. Никого нет. Только снег. Дальше метра ничего не видно.

Собачья учителка Настя: Иди домой. В такой снег она забилась.

Да, они забиваются: под машины, за заборы, в канавы. Домашним потеряшкам так страшно, что не чувствуют они ни голода, ни холода – только бы укрыться, только бы не сталкиваться ни с кем, не видеть, не слышать.

И опять я думаю о том, помогла бы нам собачья школа или нет. Могла ли она предотвратить побег, если рабочее расстояние – на котором Рони не боялась бы бахов – равняется длине земного экватора…