Весна-красавица пришла к нам с прекрасными новостями! Соседи моей двоюродной тёти, прекрасная пара – Татьяна и Михаил – прочитали Фимино объявление и…
– Мы просто влюбились в него! В кота, а не в объявление! Никому не отдавайте, мы его обязательно заберём – вот только спустимся со стеллажа!
С юмором люди, хорошо. Но есть одна загвоздка. Забрать они Фиму смогут только в конце мая. Раньше им не приехать – они в другом городе…
Мы сидели в кухне: я, Лёша, Варя, Паша, Бася, Шнурок и Рони.
– Новость прекрасная! – сказала я.
– Угу, – сказал Лёша.
Он единственный открыто против. Остальные вроде как и начинают иногда склоняться к любви, но после столкновений с Фимой – сразу передумывают.
– Аллилуйя! – сказала Шнурок. Она, наоборот, единственная так и не приняла Фиму ни под каким соусом.
Дверь в кухню в этот момент открылась, зашёл Фима:
– Ну привет, дурабашки! Я там наконец обои в коридоре ободрал. Можете переклеивать.
До последних чисел мая осталось 88 дней.
Есть ли хоть что-то, что может нас объединить?
Я ставлю на садоводство, конечно.
Вот хоть на днях: пришла в магазин за торфяными горшочками для перцев, а там уже знакомая по детской площадке ходит с мешком грунта.
– Нет-нет, – говорит она мне и мешком помахивает. – Слишком сушат торфяные горшочки, сделайте лучше сами горшочки из пакетов.
О дивный мир садоводов. Горшочки из пакетов! Гарри Поттер нервно ковыряет в носу волшебной палочкой.
– А как делать-то? – шёпотом спросила я.
– В интернете, всё в интернете, – в последний раз махнула пакетом с грунтом знакомая и растаяла.
За изготовлением горшочков и застал меня сегодня Фима.
– Почему у тебя нос грязный?
– Землю в горшочки утрамбовываю.
– Зачем землю утрамбовываешь?
– Перцы на балконе сею.
– А я твои перцы разрою.
– А я их плёнкой затяну сверху.
– Поливать будешь – снимешь плёнку.
– А я дверь на балкон за собой закрою.
– Выходить будешь, я в отнорочек прошмыгну. То есть в щелочку.
– А я лапки твои тощие бантиком завяжу, и весь вопрос.
Фима посмотрел на меня, язык показал и пошёл кувыркаться за велотренажёром.
Звонили Татьяна и Михаил по видеосвязи, показывали свою квартиру.
– Вот наша кухня! Вот это гостиная. Вот спальня. Извините, что не прибрано. А вот эту комнату мы Фиме отдадим.
После мы все – я, Лёша, Варя, Паша, Бася, Шнурок и Рони – сидели под впечатлением.
– Даже у меня нет своей комнаты, – прошептал Паша.
– Каждому по способностям! – подлил масла в огонь Фима, он не сидел, он лежал на подоконнике, изображая греческого бога.
Потом кот посмотрел внимательно на Лёшу:
– Хочешь, драматург, со мной поехать?
Лёша задумался. Задумался!
– Да нет… – с какой-то тоской в голосе ответил он. – Куда я…
После этого я неделю с Лёшей не разговаривала.
Такой декабрь чудесный на улице. Если бы это не был март, совсем было бы хорошо. Если бы не основательная замотанность зимой, вот-вот в сердце забрезжило бы ожидание Нового года.
Впрочем, подарочек я всё-таки сегодня утром получила. От Фимы. В унитазе. Он ночью подрал коврик для занятий йогой и ошмётки в унитаз утащил. Я их утром с немалым удивлением обнаружила и долго не могла понять, что за ерунда плавает. А Фима таким медовым голосочком: «С Новым, что ли, годом».
– Фим, гадёныш ты.
Звание это Фима заслужил, и даже не спорьте. Вчера я его застала за поеданием одного росточка перца. Было большое желание нафаршировать чем-нибудь кота, но он, видимо, и так понял, что жрать рассаду при мне не стоит, а может, ему просто не понравился перец. Убежал, подлец.
Я натянула перчатки и начала вылавливать ошмётки коврика.
– Ага, не тонут, да. Я пробовал уже. – Фимозный назойливой мухой тыкался под коленку. – Из чего только делают эти коврики.
Я зло молчала. Ну, невелика радость начинать так утро.
– Пусть и не Новый год, но я могу почитать тебе стихи, всё веселее, – предложил Фима.
– Ну, жги, – согласилась я.
– Ветер тише, дождик глуше,
И на всё один ответ:
Корабли увидят сушу,
Мёртвые увидят свет.
Ежедневной жизни муку
Я и так едва терплю…[4]
– Вот уж веселуха так веселуха, – прервала я кота. – Спасибочки, утро-то стало ещё прекраснее.
Фимозный скромно потупился:
– Да не за что. Что бы ты делала без меня.
Я наконец выловила ошмётки коврика. Умылась (не из унитаза, я ж не Фима). Встала на весы. Обнаружила +900 и недолго думая добавила это к списку грехов Фимы.
На кого же я буду всё сваливать, когда он уедет?
Фима попросил купить ему чемодан.
– Зачем? – уточнила я.
– Ну ты чудна́я, – кот даже икнул. – А как я в новый дом поеду? Нищим, что ли? Без приданого?
– А у тебя приданое есть?
– А, что ли, нет?
– Мы тебя под балконом без приданого нашли.
– Ну вот не стыдно ли? Я вам столько хорошего сделал, а тут попрёки.
– Что ты сделал, например?
– Например, я научил вас смирению.
Иногда Фима умный кот.
Фима съел два огурца.
И покромсал перец.
Ночью Фима вскрыл комод.
Он сподобился выдвинуть нижний ящик, вытащил оттуда мой белый накрахмаленный подъюбник и изрядно на нём повалялся. Когда я это утром обнаружила, кот сидел рядом озадаченный.
– Что это вообще?
– Подъюбник для сарафана.
– А чего ты в нём не ходишь?
– Потому что сейчас не лето.
– А панталоны у тебя есть?
– Нет.
– Жаль…
Вместе с подъюбником Фимозный вытащил летние футболки, майки, шорты в оранжевый горошек… Всё это я складывала обратно, а Фимка толкался рядом, пытаясь залезть в ящик комода.
– А что такое лето?
– Лето – это когда коты из окон вылетают, – я вытащила хвостатого из ящика.
Фимозный ткнулся мне в руку, хотел было куснуть, но передумал:
– На меня намекаешь?
Я пошла в кухню заваривать утренний морс. Из морозилки достала контейнер с летними ягодами: малина, смородина красная и чёрная. Берёшь это всё, заливаешь тёплой водой, и уже и неважно почти, что там за окном.
– Вот, например, лето. – Я хочу показать коту на чашку, где плавают ягодки, где от малины
лёгкий алый след, где красная смородина, оттаяв, стала снова упругой и блестящей.
Оборачиваюсь. Кот стоит в ящике морозилки, которую я не закрыла. Стоит и глядит на меня с вызовом. И ждёт, что сейчас я затяну волынку: «Да куда же ты залез… Да отдай мою утку… Да убери свой хвост из масла…»
Но я спокойно смотрю на кота, в руках моих чашка с летом.
Фимка начинает переминаться с лапки на лапку, хвостик подрагивает, в глазах появляется сомнение. Он смотрит на меня уже зло и нетерпеливо.
Я делаю глоток и продолжаю на него глядеть, склонив голову набок.
– Да блин, – ругается кот, выпрыгивает из ящика и уходит, задев меня по ноге хвостом.
Я наполняюсь сладким непередаваемым чувством самодовольства от победы над котом. Делаю ещё один глоток. Раскусываю кислую ягодку смородины.
Лето – это когда Фиму заберут.
Звонили Татьяна и Михаил. Татьяна сказала Фиме, что у неё есть панталоны, и долго смеялась с Михаилом.
После Фима сказал, что придётся поработать с чувством юмора его новых хозяев.
Соседи наши меняют мебель. Новую мы не видели, но старая стоит пока в общем коридоре. Это: решётка для матраса, спинка двуспальной кровати, лакированная, блестящая, с узорами, ещё какие-то палки-рейки-досочки-фанерки.
Фима теперь, вытекая в коридор (а делает он это постоянно, хоть я уже и ногой перегораживаю ход, когда открываю дверь, и даже закрываю кота в шкафу – но коты, как известно, жидкость), пробегает мимо этой лакированной спинки, бросает взгляд на своё отражение и приговаривает: «Святой хвостик, красота-то какая». Потом забивается в самый дальний угол и кричит мне оттуда:
– Считаю, что надо забрать! Сама ты на такое не заработаешь. Блестит-то как!
Начинается процедура выкуривания кота.
Подключается Рони. Она подпрыгивает попеременно на передних, потом на задних лапах и напоминает взбесившуюся лошадку-качалку.
– Нюхай – ищи! Нюхай – ищи! – подбадривает она меня, вспоминая годы учёбы в собачьей школе.
Я бросаю на неё сердитый взгляд и продолжаю высматривать Фимозного. Он оказывается в самой узкой части мебельных баррикад (что ещё раз подтверждает, что коты – жидкость).
– Ату его, хозяюшка! Апорт! К ноге! Сидеть! Лежать! Фу! Выполняй команду, бестолочь! – Рони входит в раж, уже вытаскивая из памяти всё, что вытаскивается.
– Я тебе так никогда не говорила, Рони.
Собаченция прижимает уши. Я загоняю её домой и закрываю дверь.
Выкуривание провалилось. Следующий этап – переговоры.
Один раз я не заметила, что кот выскочил. И вернулась в квариру. Через десять минут в дверь постучала соседка. Фима с выражением диккенсовской сироты на морде сидел на её руках.
– Зачем вы выгнали котика? – спросила соседка.
Даже не представляю, что Фима успел ей напеть. Но в службу опеки соседка звонить не стала, потому что у этих соседей у самих рыльце в пушку. Однажды они забыли в общем коридоре Чипа. Чип – пёс, размером меньше Фимы, породы «пасть порву, моргалы выколю». Как-то я возвращаюсь домой, а Чип в истерике носится по общему коридору. Описался. Обкакался. Пока я выстукивала и вызванивала соседей, он с остервенением накинулся на мою ногу. В общем, для Чипа это была жуткая психотравма. Даже не представляю, сколько они потратили на психолога потом…
Итак, кот глубоко в мебели, и я начинаю переговоры.
– Фимка, выходи.
– Выйду, только если заберёшь домой эту красивую блестящую штуку.
– Зачем тебе? Тут и царапины есть.
– Скажи, что заберёшь!
– Я поговорю с соседями, – вру я без оглядки.
Фимозный лениво выходит:
– Ладно. Тогда пошли.
Сегодня днём мебель унесли. Фима выбежал и в панике заметался по пустому пространству.
– Обманула! Обманула! – и сам стрелой залетел в квартиру.
Фима весь день плакал из-за вывезенной мебели. Оказывается, он хотел забрать её с собой в новый дом как приданое.
Позвонили Татьяне и Михаилу. Они обещали Фиме найти такую же:
– Фимочка, мы найдём тебе мебель такую же, даже лучше, сынок!
И Татьяна послала Фиме воздушный поцелуй.
Фима ходил весь день, задрав морду и хвост. Вечером я слышала, как он говорит Рони:
– Тебя хоть раз хоть кто-то называл «сынок»?
Рони грустно покачала головой. Фима торжествовал:
– Значит, тебя никто и не любил!
Вот поганец…
Мы сегодня с Фимой мыли пол в общем коридоре. То есть Фима мыл, а я с интересом нюхала соседскую обувь, бросая комментарии: «это из змеи сапоги», «эти туфли из черепахи», «тут вот гвоздь торчит». Потом я чуть-чуть покувыркалась на коврике квартиры 14, полежала на коврике квартиры номер 15. И мы вернулись.
То есть я вернулась, а Фима остался. Случайно. Честное хозяйское.
(На всякий случай скажу, что из общего коридора коту деться некуда. Но даже если вдруг кто-то не закроет дверь в общий коридор, всё равно коту деться некуда – потому что дальше идут две двери на пожарную лестницу. Но даже если и там всё будет открыто, всё равно коту деться некуда – у нас очень тяжёлая дверь в подъезде. В общем, некуда коту деться.)
Я успела выпить чаю и с Варей поболтать, когда какой-то звук заставил выйти к двери. Звук – как будто кто-то стучался, но не костяшками пальцев, а крошечными копытами.
Перед дверью уже сидела Бася.
– Ерунда какая-то, – кивнула Бася, впрочем, без особых эмоций. – Может, не будем открывать?
Ну, тут я догадалась, что это Фимозный. Он скрёбся в дверь – с той стороны. То есть представляете, да? Этот котина, который нас ни во что не ставит, просит пустить его обратно.
Я очень долго смеялась. Эта ситуация сразу раскрасила день в незабудковый цвет.
Лёша же на это сказал:
– Любит нас…
Сердце моё чуток ёкнуло, но я выразила сомнение:
– Ну, не знаю. Может, он и к другим скрёбся, но его не пустили.
– Уверен, что скрёбся только домой. Дом, милый дом.
Лёша не хочет кота отдавать.
Кот как ни в чём не бывало шлялся по квартире. А я ходила и смеялась.
Кот шлялся, я смеялась.
Вот так я и пошла за Пашей в школу. Мы вместе смеялись с ним в подъезде, смеялись, выходя из лифта, смеялись, смеялись.
– Представляешь, он скрёбся, чтобы его пустили обратно! – гоготала я.
И тут взгляд мой упал на нашу входную дверь. Она снаружи деревянная. Так вот снизу, на уровне кота, упавшего нам на голову, были следы когтей – примерно такие следы медведи оставляют на деревьях в Чухломских лесах, когда метят территорию.
Сердце моё упало, и я медленно (я уже не смеялась) пошла смотреть на другие двери. Они тоже деревянные. И было великим, великим облегчением увидеть, что Фимозятина действительно скрёбся только домой.
Мы зашли с Пашей в квартиру. Фимка лежал на Вариной кровати и делал себе маникюр. Как раз вытаскивал из-под когтя деревянную щепку.
– Любишь нас, смотрю, – сказала я коту.
– Ага, – Фима кивнул. – Абажаю.
Задача. Было шесть огурцов, шесть перцев и кот Фима. Остался один огурец и один перец.
Вопрос: что будет сажать мама на грядки в мае?
– Да не расстраивайся ты, – сказал мне Фима, когда я чуть не плача смотрела на пожёванную рассаду. – Ты всё равно безрукая.
Ответ: мама закопает на грядке Фиму.
На Фимку злюсь. Укусил меня в лоб.
Пришёл ласкаться, у ног потёрся, на ручки забрался, в глаза смотрел преданно, уркнул пару раз, а потом лапами обхватил лицо и цапнул в лоб.
– Не гад ли ты, Фима? – Было больно, и хотелось из кота сделать коврик на стул. – Ты ж, типа, любовь демонстрировал.
– Я так понимаю любовь.
Дождь вчера начался после одиннадцати. Крупные капли бьют по металлическому карнизу, точно толпа металлических человечков скандирует: «Оле-оле-оле-оле».
Подкреплённый поддержкой за окном, в тёмную комнату пружинистой походкой заходит Фимозятина. Не лапы у него – хоккейные клюшки, не хвост, а шланг (не спрашивайте – я не знаю, зачем хоккеисту шланг), на голове шлем, на носу маска с изображением морды кота, презирающего мир спящих людей и храпящих собак.
– Оле-оле-оле-оле! – кричат металлические человечки за окном.
– Эй, вратарь, готовься к бо-о-ою, – фальцетом фальшиво выводит Фимозный и клюшкой стучит по льду.
– Шайбу! Шайбу! Шайбу! – отскакивает от карниза.
– Айн момэнт! – отвечает кот, поправляет маску, поправляет шланг и как понесётся по льду – стрелой, молнией, ветром вольным, по пути вытаскивая из-под кровати, из-под стеллажа, из-под столика на колёсиках с лего шайбу-колёсико, шайбу-бусинку, шайбу-колпачок, шайбу-бумажку. Комаром, мухой, бегемотом несётся Фимозятина, гремя шлемом, зубами и когтями, виртуозно перебрасывая шайбы, как жонглёр проклятый. Последняя шайба – пучок моих нервов: обход, обвод, захватил, ну-ну… Удар!
– Фима, пошёл вон из комнаты, совсем, что ли, офонарел!
Кот вылетает на скамейку запасных, чтобы отдышаться и попить водички. Впереди второй период. Половой тряпкой стерев с морды пот, сплюнув невидимый зуб в подражание Овечкину, дождавшись мерного собачьего храпа, Фимоз Харламов снова выходит на лёд.
– Ещё! Ещё! Ещё! – бьётся толпа за окном в весеннем экстазе.
– Эй, вратарь, готовься к бо-о-о-о-ою, – снова на тонкой ноте. Снова фальшиво. Но на этот раз без разогрева зрителей, котина сразу приступает к делу: шайба – деталька лего летит под кровать, а вот и шайба-фантик: подбросить, ещё раз, ещё, запихнуть под шкаф, растянуться на льду, лапой-клюшкой начать вытаскивать её.
Получить тапкой! Ай, обидно, как обидно. Фимо-
зятина снова отправляется на скамейку запасных. Не везёт хоккеисту, как не везёт!
За окном расстроены. Слышно, что очень: как будто даже горох начали в стекло бросать, а может, дробь. Потом успокоились, собрались и снова ровно:
– Фима! Фима! Фима!
Толком не отдохнув, лишь поправив шланг и маску, Фимозный выходит на третий период. Он заглядывает в дверь осторожно и с вызовом одновременно:
– Эй, вратарь, гото-о-о-о…
И тут же получает второй тапкой.
– За что?! – кричит он из коридора.
– Кот не играет в хоккей! – ору я вслед.
Зрители за окном умолкают. Дождь заканчивается.
Вчера утром я обнаружила, что у последнего огурца отгрызена голова и обе руки.
Фима своего участия даже скрывать не стал.
– Ну и зачем ты это сделал? – спросила я.
Фима перевернул свою лежанку, за которую они с Рони воюют, вверх дном и лёг сверху:
– Может, я врач…
– Не иначе как психиатр…
– Хирург.
Такое утро не предвещало хорошего дня. И точно, Паша вышел из школы с больным ухом. Сначала вроде оно было просто красным, и подумалось: «Наверное, вода попала в бассейне».
Мною было прописано попрыгать на одной ноге и подуть себе в нос.
Не помогло.
Когда Паша начал искать пятый угол в квартире, стало понятно, что нужен лор.
Поехали, получили диагноз отит и были приглашены через пять дней для какой-то процедуры.
На обратном пути у Паши уже начала подниматься температура и он всё никак не мог сесть так, чтобы не тянуло ноги.
Паша с температурой – это как будто у меня не сердце, а хамон, и ребёнок срезает ломтик за ломтиком «одной толщины, полупрозрачные, с равномерным распределением жира, того самого размера, который позволит почувствовать весь вкус деликатеса».
– Почему не едем?
– Светофор.
– Иди скажи, чтобы ехали!
– Не могу. Светофор.
– Проклятые!
– Угу.
– Куда мне засунуть ноги?
– Ты можешь снять обувь и согнуть ноги.
– Плохо. Почему не едем?
– И носки сними.
– Плохо всё равно. Почему не едем?
– Сядь по-турецки.
– Плохо. Когда поедем?
– Открой бардачок и положи ноги туда.
– Так лучше. Почему не едем? Проклятый светофор. Иди подерись.
– Не могу.
– Я умру?
Идеальный ломтик. Ум-м-м…
Когда доехали, было уже за 38.
Сегодня утром под 39. Ухо болит. Лечимся. Лежит Паша куклёнышем на кровати, дремлет, спит, щёки красные. Бедный зайчик. Фима запрыгнул проанализировать ситуацию, понюхал аккуратно.
– Сломался, что ли, мелкий?
– Заболел.
– Хочешь, я ему голову откушу и руки?
Я посмотрела на Фиму… ну примерно как на кактус. Фима расценил это как размышление, поэтому добавил:
– Бесплатно.
Может быть, воспользуюсь этой услугой вечером сама.
Пасха. Светлое Христово Воскресенье.
Пять утра.
Фима скачет по комнате. Наступает мне на голову.
– Меня прёт, меня прёт, потому что Новый год!
– Фим, сегодня не Новый год. Сегодня Пасха.
В голове моей (той, на которую Фима наступил своей тонколапкой, как ломом) просыпается боль и выпускает щупальца к правому виску и затылку.
– Что такое Пасха, мадам? – Кот стреляет глазками, уркает, скакать при этом не прекращает, наступает мне на живот.
– Ш! – говорю я. Это по-кошачьи. В переводе означает: «Пошёл отсюда вон, котяра невоспитанный, иначе я сделаю из тебя форшмак» (не путайте с «Щ!»).
Фима вылетает из комнаты, бросая на ходу: «Надо почитать», и бежит царапать книжный шкаф – он уверен, что в этом и заключается процесс чтения.
Я задрёмываю, стараясь не сдвигать голову с линии горизонта на подушке, и думаю, что так, возможно, она не разболится. В голове смесь из «Отче наш» и «Христос Воскресе из мёртвых…». Нарушает эту музыку скрежет. Фима вернулся и пытается что-то выскрести из-под кровати с остервенением невиданным. Так, пожалуй, только истину выскребают.
– Фима! – говорю я очень строго, но линию горизонта не нарушаю.
– Я пытаюсь протиснуть верблюда сквозь игольное ушко, – мякает кот, строя из себя кого-то, – кого, я точно не знаю.
– Я тебя самого сейчас протисну сквозь игольное ушко! Ш!
Но на этот раз «Ш!» не срабатывает и кот прыгает на мои ноги, запускает лапу под одеяло и ищет коготками пятку: «Где тут пятка, да где тут пятка…» Я отбрасываю кота. Он снова прыгает. Я снова отбрасываю. «…Он завыл, рванулся из последних сил…»
Но тут уж я встала. Фима тоже встал.
– Пойдём я тебя покормлю.
– Что такое Пасха?
Плетусь в кухню. Боль головная, как осьминог, опутывает голову. Я насыпаю корм, принимаю таблетку. Возвращаюсь в кровать. Теперь вся надежда на таблетку и сон. Щупальца ослабнут, осьминог отвалится.
И снова сон медленно возвращается…
– И снова здравствуйте! – Фима бухается на мои ноги, сытый, довольный, противный.
– Фима, ты ирод, – говорю я со смирением.
– Ирод Великий или Ирод Антипа, мадам?
Видимо, Фима полагает, что это остроумно.
– Ирод Фимозный.
– Что такое Пасха? – спрашивает снова Фима, но сон его сморил, и он заснул.
Уже нормальным утром я чувствую, что осьминог так и не отвалился до конца, болтается на правом виске. Паше не терпится биться яйцами: он выбирает синее и побеждает им сразу четыре яйца. Сам съедает два. Яйцо победителя ставит на подставку.
Куличик рассыпается. Скорлупки – мозаика. Свечи. Небо бледное. На деревьях пушок.
Пасха.
ДЕЛО О ПРОПАВШЕМ ЯЙЦЕ
С вечера мальчик Паша с благоговеньем поставил синее яйцо победителя (четыре поверженных на счету) в гжелевскую подставку – в статного, высокого, гордого петушка. Паша предвкушал уже, как утром, перед школой, этим яйцом он разобьёт ещё как минимум три.
Но утром яйца не было. Да и сам петушок лежал на боку. Я было подумала, что Лёша убрал яйцо в холодильник. Но нет.
Я посмотрела под столом, под диваном. Наконец, обратилась к присутствующим:
– Где яйцо?
Рони лежала возле холодильника и смотрела в потолок. Фима сидел на пороге и зыркал на меня то ли с вызовом, то ли с насмешкой – его не разберёшь.
– В коридоре на коврике лежат какие-то скорлупки, – это хором сказали Бася и Шнура.
Действительно, синие скорлупки. Не очень много. Коврик этот – любимое место Рони.
– Ты съела? – я посмотрела на Рони суровым-
суровым взглядом.
– Не-не, это не я, хозяюшка, – захлёбываясь, начала оправдываться Рони. Уши её при этом были прижаты. – Ночью я услышала шум на кухне, хозяюшка. Я туда заглянула. И увидела… Увидела, как Фима пытается отгрызть голову петушку, но у него ничего не выходит.
– Меня прервали! – взъерошился кот.
Я остановила кота жестом «и до тебя очередь дойдёт» и кивнула Рони: «продолжай».
– Петушок покачнулся. Яичко выпало и покатилось. Оно катилось, катилось, и я поняла, что оно сейчас упадёт. Я стремительно подскочила к столу, как молния, как ветер, и поймала яичко в передние лапы.
– На задние, что ли, встала? – уточнила я. Рони быстро кивнула. – Ты же не умеешь «зайчика» делать.
«Зайчик» – это когда собака садится на задние лапки и, как столбик, стоит, а передние лапки у неё по-заячьи на груди сложены. В такой позе, думаю, яйцо поймать возможно.
Глаза Рони забегали по сторонам, но она продолжила, чуть менее уверенно:
– И я отнесла яйцо на коврик, чтобы его сберечь до утра и тебе отдать, хозяюшка.
– Прямо на задних лапах и несла?
Рони медленно кивнула и честно посмотрела мне в глаза – впрочем, недолго.
– Да сожрала она это яйцо! – заржал Фима. – Чего вы её слушаете?!
– Ты видел? – спросила я кота.
– Да это ж и петуху ясно, – кот посмотрел на меня как на дуру, но я уже привыкла к такому взгляду.
– Ты видел? – повторила я.
– Нет, – мякнул кот и сквозь зубы сплюнул на пол.
Рони то надувала щёки, то сдувала. На нижней губе синела скорлупка.
– Ронь, ну кто-то же съел яйцо.
– Я задремала. А когда проснулась, то вот, обнаружила скорлупки.
– И как ты думаешь, кто это мог быть?
Рони посмотрела на Басю. Бася молчала. Посмотрела на Шнуру. Шнура уже заснула. Фима, по-клоунски кривляясь, театрально шептал: «Скажи, что из него кто-то вылупился и исчез». Рони подняла брови («возможный вариант»), но всё же осторожно предположила:
– Я думаю, это соседи, хозяюшка.
– Да? – я не ожидала такого поворота. Фима лёг и схватился за живот.
– Ну да. – Рони уже нечего было терять. – А кто ещё? Они проникли к нам в дом ночью, пока я спала, и сожрали яйцо. А, даже припоминаю, слышала, как кто-то чавкал и приговаривал: «Ох, какое лакомство, лучше даже, чем кроличье ушко сушёное».
– А голос ты не узнала? Из четырнадцатой или из пятнадцатой квартиры соседи?
– Нет, к сожалению, – Рони виновато потупилась и наконец слизнула синюю скорлупку с губы.
– Ну, тогда я прямо сейчас пойду по соседям, – и я нагнулась, чтобы собрать остатки яйца – теперь это вещественные доказательства.
Рони напряглась, глаза её округлились, и в тот момент, когда я уже открывала дверь, она вдруг быстро проговорила:
– Это я, я… Это я съела, хозяюшка.
– Я ж сразу сказал!! Я что, в этом доме один умный? – торжествовал кот.
– По горшкам дежурный, – отрезала Бася.
И все мы с ней согласились.
Если бы я открывала магазин резинок для волос, я бы назвала его «Под холодильником». И выглядел он бы примерно как холодильник. И торговал бы в этом магазине слегка дёрганный, не всегда предсказуемый, но в целом обаятельный сэр Фимон.
Покупатель бы приходил в магазин «Под холодильником», например Варя, и говорил:
– Мне нужна резинка в бассейн, я опять не могу её найти. Куда они все пропадают?..
– Вы обратились по адресу, – вежливо отвечал бы сэр Фимон, глядя в глаза честнейшими пуговками.
Потом он бы бухался на пол, засовывал лапу под холодильник, дальше, ещё дальше, ещё дальше и… и не мог бы ничего подцепить… Фимон бы пыхтел, сначала вежливо и немного напряжённо улыбался Варе, которая уже бы посматривала на часы и вздыхала показательно. Наконец, вежливая улыбка кота сползала бы с его морды, уступая место раздражению, и в итоге он бы мякал:
– Какой же бестолочью надо быть, чтобы разбрасывать резинки где ни попадя!
В этот момент подскакивала бы прислужница в магазине – мадам Рониэлла – и с помощью своего чёрного длинного носа и немного зубов заталкивала бы сэра Фимона под холодильник почти полностью.
– Голубую или чёрную? – кричал бы кот из тёмных недр уже без тени вежливости в голосе.
– Чёрную, – отвечала бы Варя.
Фимон вылезал бы весь в пыли, крошках, злобе и раздражении, кидал бы небрежно к ногам Вари голубую резинку:
– Чёрные закончились.
Вешал бы табличку «АБЭТ» и шёл к миске пошатываясь. А мадам Рониэлла тыкала его в бок: «Отличная продажа!»
Фима полагает, что у него самый красивый хвост.
А я полагаю, что скоро зацветёт черёмуха.
Фима так полагает, потому что пихает свой длинный тонкий хвост под кран, в унитаз и Басе в нос – а хвосту хоть бы хны, он не отваливается.
А я так полагаю, потому что вчера обнаружила на черёмухе зелёные горошинки, и их тьма, и тьма, и тьма.
Фима заметил, что если скакать по дому конём и выделывать кувырки и сальто, то можно достать всех неимоверно до самых глубоких глубин, где хранится неприкосновенный запас терпения человеческого.
Я заметила, что и до дуба дошло: весна, и он разрешил листьям своим повылупляться – стоит теперь счастливый и щурится на солнце. Дышит.
Дышит мошка на москитной сетке, дышит синичка (вдыхает побольше воздуха, чтобы засвистеть протяжно и высоко), дышит жёлтый цветок, дышат фиолетовый и белый тоже, дышит девочка на самокате, дышит мальчик в чёрной кепке, над ними дышит белое облако.
Я тоже дышу. Целый день сегодня дышу запахом краски. Это обновляют заборы, бордюры, скамейки. Здорово, что обновляют. Я так рада. Я уже обдышалась этой обновленческой смеси настолько, что листья на деревьях начали казаться тоже фиолетовыми и оранжевыми, как скамейки. Значит, головной боли быть.
Фима тоже дышит и смотрит на меня внимательно. Кажется мне, что всё он понимает, хотя я стараюсь сидеть за рабочим местом ровненько, правда, моргаю часто… Ну, ещё уши хлопают иногда.
– Ты чего это? – спрашивает меня кот.
– Голова начинает болеть, – жалуюсь я.
– А мне вот знаешь что помогает? – И Фима клацает только ему видимую муху, чешет задней лапой челюсть и тоже частенько моргает. Мне кажется, что этот запах краски и на него повлиял.
– Ну не томи, – прошу я. За окном ветер гонит единорога. Тот брыкается, старается ветер пнуть, но ничего у него не выходит.
– Мыльной водички попить мне помогает, – говорит, наконец, Фима. – Ты оставляешь иногда в тазу.
Я закрываю окно. Пусть будет жарко, хоть подышу…
Но запах краски просочился уже повсюду, прилип к стеклу, на языке держится металлическим привкусом. Как будто и мозг мой обновили щедро…
В этом весеннем мире без свежего воздуха нам с Фимой чудится всякое.
– Смотри, гигантская красная стрекоза, – указывает Фима лапой в небо, где летит вертолёт.
– Да нет, – я мотаю головой, которая болит уже очень-очень сильно. – Это птеродактиль.
Может, и попью мыльной водички… Может, и попью…
Смотрю из окна, как соседи грузят в машину рассаду. Вроде холодно ещё… Но они грузят и грузят – ох, сколько рассады у них. А у меня вот только Фима – зато какой!
Упитанный! Почти как огурец.
Хрустящий, наверное, как перчик болгарский.
Помидоркой пахнет, гад.
– Из-за тебя у меня в этом году не будет урожая! – пеняю я коту.
– Зачем тебе урожай, когда есть я? – улыбается мне кот.
Звонили Татьяна и Михаил.
Фима спросил их, есть ли у них огород и выращивают ли они что-нибудь.
– А как же, – весело звенела Татьяна. – Такая рассада в этом году хорошая, залюбуешься.
«Стоит полюбоваться впрок, в следующем году такой не будет», – подумала я, но вслух ничего не сказала.
– Когда мы тебя заберём, сынок Фима, уже, наверное, первые огурчики будут. Любишь огурчики?
– Очень! – сказал Фима. – И как я уважаю таких людей, которые умеют и любят заниматься огородом.
Татьяна и Михаил растеклись по экрану в умилении.
Когда я отключила звонок, Фима сказал:
– Вот! Умеют же люди. И ни на кого не перекладывают вину за свои неудачи!
Давненько не брала я в руки эспандеры, подумала я сегодня и взяла в руки эспандеры. Ещё коврик достала зелёный. И где-то внутри себя откопала силу воли… Ну ладно, не силу – силёнку, силёнушку.
Паша тут же присоединился (мне нравится этот парень, он вообще за любой кипеж) и начал ногами растягивать мини-эспандеры – такие яркие, красивые, весенние. «Ничего, если я их порву?» – спросил Паша, пока я пыхтела над упражнением «лодочка».
«Красивая осанка, красивая осанка», – повторяла я про себя.
– Ничего, если я их порву, ничего, если я их порву? – повторял Паша.
Но эспандеры, как назло, не рвались, хотя Паша и сел уже почти на шпагат. Вопрос ребёнка стал напоминать рэп, я закрыла глаза, не выходя из «лодочки» несчастной.
Прошли годы, когда я, наконец, подумала: «Всё, опускаюсь» – и тюкнулась лицом в Фиму, который, как выяснилось, лёг мне под подбородок. Кот даже не возмутился. Глазами-пуговицами он уставился на меня:
– Чего это ты делаешь?
– К лету готовлюсь.
– А зачем?
– Чтобы в сарафанчики летние и платьица влезть.
– А-а-а, – протянул кот. – А я думал, чтобы в окно. В окно ты, кстати, не пролезешь.
Я встала в планочку и не стала ничего коту отвечать.
– Ну ладно, не обижайся, – сказал Фимозный. – У меня ж лето только с окном связано, с полётом, с ветром в усы, в уши, ворона мимо пролетает, засматривается, хвостик мой идеальный распушается…
– Фим, – я вышла из планочки. – Ты летел-то три секунды.
– Ничего, если я их порву? – снова спросил Паша.
– Давай я порву, – предложил Фима и вцепился зубами в эспандер.
Бася смотрела на всё это с высоты своего мнения о себе самой.
– Надо любить себя такой, какая ты есть, – сказала она мне. – Вот я никогда к лету не готовлюсь. Я сама лето.
Фима отпустил эспандер, тот щёлкнул.
– Конечно, моя конфетка, моя булочка с маслицем, рыбка моя вяленая, сладенькая…
– Фима, остановись, аж зубы свело… – это я.
– Нет, – сказала Бася, прикрыв лукаво глаза. – Пусть продолжает.
– Святой хвостик, светлотища-то какая! А ведь только 3.40, – сказал Фима мне на ухо сегодня ут-ром и пошёл выцарапывать что-то из-под тумбочки с Пашиным лего, приговаривая невнятное слово на букву «Ш».
– Пшёл отсюда! – рыкнула я, не поднимаясь. Кот выбежал за дверь. Но стоило мне закрыть глаза, снова прибежал. На этот раз можно было разобрать: «Ши… ши…»
– Пшёл! Отсюда! – пророкотала я и уже села. (Отчётливо услышала, как сосед снизу сонно спросил: «Куда?») Фима опять выбежал. Я осталась сидеть на тот случай, если кот снова сунется в комнату. И да – он сразу сунулся, увидел меня, показал мне язык и тут же высунулся обратно.
Легла, но заснуть не успела, потому что через несколько секунд Фимозятина уже снова что-то выскребал из-под тумбочки. Теперь я услышала:
– Шиномонтаж, шиномонтаж.
Я дёрнула сразу пятую передачу, кот – шестую. Догонять кота не стала, он уже был у канадской границы, рванула под тумбочку и обнаружила там резиновое колёсико. Пока я смотрела, нет ли там ещё чего, что может кота заинтересовать, тот как раз и вернулся.
– Мне скучно, – проныл из-за двери. – Все спят. Давай играть? Меняю лысые на шипованные!
И кот с энтузиазмом подскочил ко мне. Я спрятала колесо и легла спать. Молча.
Через минуту из-под кровати послышались стоны передвигаемого по стеклу пенопластового рояля.
– Грузчики, грузчики. Быстро, дорого, сердито. Заказы любой сложности, – Фима высунулся и игриво подмигнул мне.
Я кинула в него подушкой, потом топором. Всё затихло. Даже птицы замолчали.
Проснувшись, обнаружила кота на пороге входной двери с чемоданом.
– Меня тут не любят. Играть со мной никто не хочет. Я ухожу.
И когда я вернулась с Рони с прогулки, Фимозный выскользнул в дверь и тут же залез под соседскую стремянку.
– Лифт вообще-то в другой стороне, – сказала я коту и закрыла дверь.
(Если честно, Фима ещё ни разу не доходил до лифта. То есть доходил, но в лифт точно ни разу не заходил.)
Закрыла я дверь и смотрю в глазок. Что вижу: кот вылезает и идёт, понурившись, к двери, таща за собой чемоданчик. И вот тут самое главное выдержать паузу – не открыть раньше времени дверь этому блудному чудовищу. Сегодня я сплоховала. Пары секунд не дождалась, дверь открыла – Фима снова рванул к стремянке, чемодан раскрылся, оттуда полетели кальсоны, Лёшины галстуки и серебряные ложки.
– Ну и фиг с тобой. Что у меня, других забот, что ли, нет? – психанула я.
Захлопнула дверь и уже пошла на кухню, как услышала стук. Настоящий: тук-тук-тук. С бьющимся от волнения сердцем (кот стучаться умеет! теперь нас точно покажут по телевизору) открываю: Фима влетает в квартиру с хвостом в виде унитазного ёршика и прижатыми ушами, а соседка милым ласковым голосом провожает его:
– Я дверь открыла, а он лапкой: тук-тук, пустите.
– Это он из Турции вернулся, – хвастаюсь я и поднимаю выпавшую из чемодана ложечку.
Звонили Татьяна и Михаил. Сказали, что взяли билеты на 29 мая. Уже совсем скоро Фима поедет в новый дом.
– Мы поклеили новые обои в Фимину комнату, – сказал Михаил. И показал: светленькие такие и птички-птички-птички…
У Фимы только челюсть отпала – даже сказать ничего не смог.
– Завтра поеду на строительный рынок, хочу сделать всякие лазилки и прыгалки для тебя, Фима. Ты же у нас бенгал.
– Наполовину, – вставила я.
– Это неважно, – сухо отрезала Татьяна.
Фиму аж повело.
Когда разговор был окончен, Фима повернулся к Лёше:
– Слышал, драматург? На строительный рынок человек поедет! А я тут повисел на шкафу, дверцу оторвал, так ты до сих пор петли не поправил.
Вечером Лёша поправил петли.
Часов в пять Фима засунул лапу под одеяло, подцепил когтем пятку моей левой ноги и начал тянуть. Он старался и пыхтел с упорством злобного мелкого гнома, который в шахте киркой тащит алмаз из каменной стены. Ему не мешало даже то, что я периодически шипела, брыкалась и (о, удача!) попала ему в нос пару раз. Он продолжал тянуть за мою пятку, пока не вытянул левую ногу сантиметров на пять, не меньше.
– Ну вот, так-то оно получше будет! – заключил кот.
– Что именно? – Я спрятала ногу под одеяло и послала проклятие.
– Теперь у тебя будет такая походочка пикантная…
– На одну ногу я буду припадать, вторую подволакивать. Очень пикантно…
– Ум-м-м. – Я уверена, что Фима даже глаза закрыл от восторга. Но мне было лень открывать свои, чтобы смотреть. – В кошачьем мире такая походка ценится даже больше, чем сломанный хвост.
– Фима, дай поспать, а?
Я попыталась повернуться на бок. Даже попыталась сбросить кота с кровати, но по всему было понятно, что у Фимы приступ общения.
– А знаешь, что мне рассказал Гагарин во время моего полёта из окна прошлым летом?
Ну, тут уже только тапка… силы мои закончились.
Утром, к счастью, обе ноги были одинаковые.
– Фу, как скучно, – фыркнул кот.
Потом икнул и добавил: «И день у тебя будет скучный».
Но день был отличный, не знаю, чего Фима взъелся. У Вари новая причёска, Паша наконец дорос до верёвочного парка, пили какао-кофе в любимой кондитерской, и нас даже почти не замочило.
А главное… главное – мы сегодня спасли бражника. Его, видимо, сбило дождём, и он пытался оторвать крыло от асфальта, когда мы подъезжали к дому. Паша выскочил, поднял его, начал дуть на крылышко – помогал сушиться. Но бражник только послушно сидел и трепетал, как листик на ветру. Тогда Паша сначала отнёс его на балкон, потом минут через двадцать побежал проверять – мотылёк ещё сидел, – и Паша отнёс его к деревьям, там он – ура! – полетел.
– Как думаешь, бражник меня запомнит? – спросил трогательный наш Паша.
– Ага-ага, – влез Фима в разговор. – В гости позовёт и брагой напоит.
– Злой ты, Фима, кот.
– Сама ты фимакот.
Что-то громко рухнуло в квартире. Я подскочила в надежде, что, может, это мешок денег свалился с небес, но нет – это Фима, конечно.
Он полез на полку, где стоят кошачьи вкусняшки. Кошки за эти вкусняшки готовы продать хвосты. Что-то пошло не так у кота во время восхождения, поэтому он рухнул. Вкусняшки полетели следом.
Я застала Фимозного за попыткой вскрыть заветный пакетик. В лапе блестела отмычка.
Я уже давно перестала что-то объяснять Фимозятине по поводу совести и моральных ценностей. Забрав пакетик без особого сопротивления со стороны воришки, я плотно закрыла шкаф. И тут…
Тут я услышала, как громко и прекрасно поют птицы. Тот чудесный момент, когда уже свет, но ещё не солнце, не слышно ни одной проезжающей машины, и только щебет…
Я вернулась в постель, легла и стала слушать птиц, мне очень хотелось, чтобы эта музыка заполнила мой сон. Но, конечно, тут же началось: шкрон, шкрон, шкрон.
Это кот скрёб шкаф.
– Фима, ты мешаешь мне слушать птиц, – шикнула я.
– Кого?!
Фима навострил уши.
– Ты глухой? Послушай, как они поют божественно. И отойди уже от шкафа, ты всё равно ничего не получишь. Могу тапочку кинуть.
– А ты хоть понимаешь, что они поют?
– А ты понимаешь?
– Конечно. «О моё пёрышко, о моё пёрышко, о моё пёрышко, век бы смотреть…»
– А дальше?
– Всё. Они поют только одну строчку. Просто ударение меняют. То пЁрышко, то пёрЫшко, то пёрышкО.
– Ты-то откуда знаешь? – я разозлилась на кота. Не может быть, чтобы райское пение так переводилось.
Кот подошёл ко мне поближе. Сел в позу жалкого существа, изрядно побитого жизнью, даже уши немного свесил.
– Я выучил язык птиц, когда летел из окна почти год назад. Этот полёт оставил неизгладимый след в моей…
– Я не дам тебе вкусняшек! – отрезала я.
– Блин, – сказал Фимозный. И пошёл в туалет рыть наполнитель. Птиц я так и не послушала.
Позвонили Татьяна и Михаил. В слезах.
– Это ужас! – плакала Татьяна. – Оказывается, у Миши аллергия на кошачью шерсть. Мы столько лет жили и не знали.
– А как узнали? – я еле выдавила из себя вопрос.
– Вчера ходили в гости к друзьям. У них кот. Мише стало плохо, даже скорую вызвали.
Михаил сотрясался в рыданиях:
– Прости нас, Фима.
Фима наклонился к экрану:
– Татьяна, вы не рассматриваете пристрой Михаила?
Я послала Фиме взгляд: «Совсем уже?» – и попрощалась с рыдающими несостоявшимися лучшими хозяевами Фимы.