Прошла неделя, как мы выпустили Фиму из клетки.
Сидели вечером в кухне: я, Лёша, Варя, Паша, Бася, Шнурок и Рони.
Фима спал в комнате. Мы старались не шуметь. Пусть спит.
– Сегодня он бегал по потолку часа два… – сказала Варя, смотря в одну точку.
– Три раза кусал мне ногу, четыре раза напал из-за угла, – добавил Паша.
– Он меня бесит, – мякнула Бася. – Он меня постоянно преследует.
– Он бьёт меня по морде, – пожаловалась Рони. – Ни за что! Просто подскакивает и бьёт.
– Так-так… Давайте сначала хорошее. – Я задумалась. – Фима чистоплотный, согласитесь?
– Да, конечно, – согласилась Варя. – Но только вот он так копает наполнитель, что у меня уши закладывает.
Да, увы, это так. Особенно он любит это делать ночью и когда мы садимся за стол.
– Он непривередливый в еде, – попыталась найти я ещё положительные стороны кота.
– Да-да, он жрёт мой корм и рычит на меня, – покачала мордой Рони.
– Мам, ты забыла, он вчера запрыгнул в холодильник и попытался вытащить курицу, – добавила Варя.
Это я помнила. Ещё он постоянно лезет на стол, сколько его ни гоняй.
– Ну, в принципе, когда он побегает, он выматывается, – сделала я последнюю попытку. – Он же бенгал. Наполовину.
– Угу, – Паша покачал головой. – Два часа побегал, раз десять стукнулся о стену – и вот минут двадцать можно поспать.
Я с тоской глянула на кухонный плетёный плафон. Эту неделю Фима запрыгивал на холодильник, притягивал лапой плафон и драл – вон прутья торчат.
Внимательно посмотрев на своих измотанных домашних, я спросила:
– Вопрос в том, как мы будем его пристраивать, когда вытащим спицы? Кто же возьмёт такого зверя?
Повисла тишина.
– Может быть, – предположил Лёша, – всё дело как раз в спицах? Такой побочный эффект.
Мы все задумались и ухватились за эту мысль, как за спасательный круг.
– А из чего спицы? – уточнил Паша.
– Он мне сказал – из золота, – сказала Бася.
– А мне сказал, что из платины. – Шнура открыла один глаз.
– А мне сказал – алмазные. И что стóят как два-
дцать таких собак, как я. – Рони вытерла лапой нос.
– Может быть, – продолжил Лёша (а надо сказать, что он единственный, кого кот не трогал), – когда вытащат спицы, он станет очень хорошим, доб-рым, ласковым котом и за ним выстроится очередь.
– Может…
– Может…
– Может…
– Может…
– А может, и нет, – отрезала мудрая Бася. – Стоит подождать. Делать-то нам всё равно нечего.
Впереди у нас три месяца ожидания… Вся осень.
Проконсультировалась с зоопсихологом по поводу поведения кота.
Зоопсихолог посоветовал пульверизатор и объяснил: вроде как кошкам и не нравится это («профилактика нежелательного поведения»), но если животное переволновалось («по стенам бегает и на люстре висит») и его чуток взбрызнуть, то оно потом начинает вылизываться и тем самым успокаивает само себя.
Купила пульверизатор. Вот это вещь! Когда Фима пытается драть обои, лампу, книги, детей, нервы, я беру пульверизатор.
Фима восклицает:
– Это нарушение кошачьих прав!!!
Но успокаивается сразу – иногда просто от самого́ вида.
Больше всего от Фимы достаётся Варе. Кота начинает выворачивать наизнанку, когда Варя садится за уроки. Он лезет печатать на ноуте, ложится на тетрадь так, что его не сдвинуть, грызёт ручку, отнимает карандаши, сбрасывает со стола резинки, точилки, линейки, плюётся, ругается, философствует.
– Да сдалась тебе эта учёба?
– Фима, отстань. – Варя толкает Фиму в бок.
– Вот я не учусь и не собираюсь даже этим глупым делом заниматься!
– Фима, отстань! – Варя пытается вытащить тетрадь из-под Фимы.
Тут же врывается Рони. Уши её колышутся на ветру, как чёрные плащи спасателя.
– Я помогу тебя, хозяюшка, которая делит со мной лежанку![1] – И тоже тыкает Фиму в бок.
Фима подлетает, но падает рядом. Рони опять тыкает его, на этот раз под хвост, Фима слетает на пол, тут же прыгает обратно, Рони скачет, ручки летят, тетрадка шелестит, Варя кипит и орёт:
– Да что такое! Вы мне мешаете, гады! – Нервы ребёнка сдают.
Рони в этот момент гонит кота из комнаты, но же возвращается, язык на боку, глаза блестят любовью:
– Мы не гады, хозяюшка. Он – кот, я – кошка!
(Рони воспитали Бася и Шнурок, поэтому Рони уверена, что она и сама кошка.)
– Да какая ты кошка!!! – орёт Фима и, залетая в комнату стрелой, снова бухается на стол.
В общем, пока их не выставишь из комнаты и не хлопнешь показательно дверью, тишина не наступает.
Пристаёт Фима и к Паше. Но, в основном, когда тот играет в лего.
– Что за фигулька? Что это? Дай посмотреть? Нет, не отдам. Дай-ка под диван затолкаю, и посмотрим, что будет.
– Фима! – Паша злится не на шутку.
Тут же врывается Рони. Уши её колышутся на ветру, как чёрные плащи спасателя.
– Я помогу тебе, о мой брат, который ростом примерно как я! – И начинает тыкать кота в бок, под хвост, в морду, а лего летит во все стороны. Фима счастлив – больше всего деталек попадает под диван.
Фима везде. Убираешь отходы кошачьей жизнедеятельности, кот тут как тут:
– Ой, что это ты делаешь? Ой, фу. Ой, дай посмотреть. Ой, фу… А тут чего не убрала? Ой, фу… Не завидую я тебе.
– Фима, уйди!
Тут же врывается Рони. Уши её колышутся на ветру, как чёрные плащи спасателя.
– Рони, нет! – успеваю я остановить собаченцию. – Мы просто разговариваем.
Купила Варе пульверизатор.
Купила Паше пульверизатор.
Сегодня Фимозный совершил важное открытие: он может быть частью колокола.
Как он это узнал? Засунул голову в графин с водой и, почувствовав себя язычком колокола, давай дубасить графином по стенам – звон стоял упоительный, пока не закончился благовестом: графин рухнул на пол.
Я прибежала на кухню – весь пол залит.
– Воды-то сколько, – сказал Фима. – Давай убирай, пока я лапки не замочил.
– Я вот сейчас тобой всё это и подотру, – рыкнула я.
– Но-но, – сказал Фима. – Поговори мне.
И залез под диван.
Фима оказался не просто котом, но и диагнозом. Причём заразным. Так, синички, которые до того всегда прилично клевали семечки из прозрачной кормушки и спасибо всегда говорили, вдруг тоже начали вести себя по-фимозному.
Сегодня я проснулась в шесть утра оттого, что эти пернатые били в пустую кормушку сапогами, а одна села на москитную сетку и трясла её с остервенением. «Семки! Семки! Семки!» – скандировали они.
Я поняла, что, если сейчас не насыплю им семечек, они вырвут стеклопакет вместе с моим мозгом.
Встала. Паша мирно спал. Из-под одеяла выглядывала любимая сыновья пяточка. Дальше лежал Фима. «Во дают гадины, да?» – кивнул он на синичек.
И… И цапнул Пашу за эту крошечную пяточку.
Купила ещё пульверизатор. Написала на нём: «Синички, не буяньте!» – и поставила на подоконник. Вдруг сработает?
Фиме сегодня передали из зоомагазина игрушку – мышку-малышку. Такой вот у нас зоомагазин: питомцам – подарки, детям – конфетки. Когда Фима почти буквально свалился нам на голову, его хозяева Марина и Виктор сразу передали конверт-помощь и клетку.
Почти в каждом углу этого небольшого зоомагазина живёт кто-нибудь прибившийся: хомячки, кролик, попугаи – волнистые, неразлучники и даже карелла Рио, который при виде покупателей начинает покачиваться из стороны в сторону. Паша любит, задрав голову, заявлять ему:
– Рио – хорошая птичка!
И Рио, покачавшись и нахохлившись, скороговоркой повторяет:
– Рррриохорррррооошаяптичка. Птичкаптичкаптичка…
Рони тут частенько передают колбаски, Басе и Шнуре – палочки-лакомства, а Фиме… Фиме решили передавать мышек.
Мышка была серая, крошечная, с длинным хвостиком. Фима сказал: «Мр-р-р-р…» – и лёг на спину. Он подбрасывал её, вертел в лапках, подкидывал, шлёпал, покусывал… Мышка порхала над котом, как невесомая серая бабочка – прекрасная и удивительная. Фима вытягивался в струнку и нежно гладил серую крошку одним коготком… Фима млел. Фима был влюблён.
Бася смотрела на это всё равнодушно, сидя у пустой миски. Иногда она переводила взгляд своих прекрасных, цвета молодого яблока глаз на меня и с укоризной посылала сигнал: я сейчас похудею, и ты будешь виновата.
Шнура спала.
И вот в кухню зашла Рони, весело помахивая хвостом.
– Что тут у на… – Рони не договорила, хвост упал, собака увидела млеющего Фиму, и из ноздрей повалил пар. Она сделала шаг к мышке.
– Рони, нельзя. Не отнимай, – сказала я.
– Да я только посмотреть. У меня недавно такая же потерялась. Вдруг это моя. – Рони смотрела на меня. В глазах её читалась зависть и ревность, а где-то на дне блестела рана, нанесённая несправедливостью.
И Рони снова двинулась.
– Рони, не отнимай.
На этот раз собаченция даже смотреть на меня не стала. Но когда я отвернулась, тут же схватила мышь, прожевала её, проглотила и отрыгнула. Возможно, всё было не так, но выглядело так.
Фима склонился над мокрым бесформенным серым комочком. Рони посмотрела на кота исподлобья: никакой жалости. Кот же тронул мышку лапой, и та даже не шелохнулась. Где же лёгкость? Где невесомость? Где серая бабочка?
Правда жизни: на каждого из нас найдётся своя Рони.
– Похороню её под холодильником, – сказал Фима.
Он подцепил мышку и ловким движением засунул в щель. Лёг. Подумал о чём-то и решил проверить: вдруг серая бабочка вернулась. Засунул лапу и вытащил приличный клок пыли.
– Фима, Варя только пропылесосила. Ты портишь картину идеальной чистоты, – сказала я.
Фима тут же засунул клок обратно и вытащил резинку для волос, которую я считала потерянной навечно. Он растянулся и попробовал подбросить резинку – но она не полетела, она шлёпнулась коту на морду.
Рони в блаженстве прикрыла глаза.
Фима с утра оцарапал Лёшу до крови. Что уж они не поделили – не знаю. Лёша говорит, что не пускал Фиму на холодильник и тот проявил агрессию. Фима говорит:
– Это драматург лез на холодильник, просил подсобить. Царапка была случайностью.
Крови много оказалось. Пришлось бинтовать. Фима в это время залез на холодильник (с фразой: «Ну наконец-то»), с холодильника на ящик прыг-нул, выбрал самую выразительную локацию над двумя датскими керамическими ангелами. Ангелы сразу встрепенулись и запели:
– Славься-славься! Славься-славься! Славься-славься, славься-славься, наш Фимозненький!
Фимозненький прошлой ночью разбудил Варю. Варя криком из-под одеяла разбудила меня. Я разбудила декабристов. Вместе с декабристами мы отправились бороться с крепостным правом и барскими замашками.
Было темно.
Петух ещё не пропел три раза.
Фима в образе демона грыз ноги моей дочери.
Завидев меня (и декабристов), он подскочил и вылетел в коридор.
Встрепенулась Шнура: «Покормишь?»
Бася сладко потянулась: «Покормишь?»
Я пошлёпала к мешку с кормом, на пороге кухни разлёгся Фима в изящной позе сторонника крепостничества. По-барски он шлёпнул мне лапой по щиколотке:
– Дэвушка, а дэвушка, и что это вы гуляете по ночам?
Потом вскочил и, заведя любимую песенку «тру-ля-ля, тру-ля-ля», рванул к кормушке.
Я вернулась в детскую, накрыла Варе ноги ещё одним покрывалом. Декабристы начали было: «А как же восстание…» – «Спать, все спать».
Уже засыпая, почувствовала, что нажравшийся кот бухнулся мне на ноги и начал лапой рыть себе путь к заветной пятке. «Ща подеру ей ноги, ща подеру», – тихонько урчал котяра. Я улыбнулась, ведь с появлением Фимы я сплю в резиновых сапогах.
Лёша спросил, почему у него до сих пор нет пульверизатора?
Купила ему пульверизатор.
Рони – ужасная попрошайка, но наивная и преданная. Любимое её занятие – сидеть под столом и с тоской, надеждой и глубочайшей симпатией смотреть мне в рот.
– Нет-нет, хозяюшка, это я тебя люблю, а не кусочек ароматного белого хлебушка с хрустящей корочкой и слегка подтаявшим маслицем, таким сливочным, таким желанным, что сейчас… вот да, ты уже съела. Какие у тебя красивые зубы, хозяюшка. Просто залюбоваться можно. Так и светятся.
Хорошая черта Рони – полная глухота к словам. Важна только интонация. Ласковым голосом я могу пенять ей:
– Хватит, жирдяюшка, хватит, ты посмотри, какая у тебя попа, дурища… Куда, куда, глупое ты животное…
А она так и будет преданно смотреть, виляя хвостом: «Ах, какие красивые у тебя зубы…» – да ещё и на ручки попытается забраться.
Попробуй-ка так с кошками. Бася млеет только от креветок. Шнура – от яичницы, и никакие попрёки не помогут. Она будет упорно сидеть рядом и интеллигентно класть лапу мне или Лёше на руку: «Позвольте отведать». Дашь ей кусочек, жадно набросится, превращаясь на доли секунды то ли в Чужого, то ли в Хищника, то ли в Росомаху, а потом снова включает сироту: «Отведать позвольте…»
О Фиме вообще что говорить… Он и на Фиму-то до сих пор не откликается. Как же его прежний хозяин называл – может, Брысь? Фима так и лезет на столы и пытается ухватить всё. Правда, тут в помощь нам Рони.
Вот сегодня отдала коту баночку из-под сметаны. Кот, не испытывая никакой благодарности, залез мордой в банку и начал там чавкать, но тут Рони – спокойно подошла, спокойно банку с морды сняла и спокойно понесла к себе на коврик. Фима было побежал за ней:
– Э! Это моё, жирная! – но на одном усе осталась капля сметаны, которая, видимо, кота напрягла. Он остановился и давай лизать-лизать-лизать языком морду, но язык, хоть и длинный, до капельки сметаны на усе не доставал.
– А лапой ты не пробовал? – спросила я.
Кот посмотрел на меня озадаченно. Поднял лапу, стёр сметану и слизал. Поднял брови, будто сделал великое открытие своим крошечным мозгом. К этому времени Рони уже вылизала всю сметану в банке:
– И кто теперь жирный?
Но Фима, похоже, про банку уже забыл. Он продолжал восхищённо смотреть на лапу.
Разборки! Фимозный и Бася делят мои ноги, как твикс. (И заодно душу.)
А началось всё безобидно: Фима решил спать у меня в ногах. Он пришёл, покрутился, примял себе лежанку и улёгся на уровне колен.
Это заметила Бася.
У Баси бывают приливы нежности, но спать она уходит обособленно, куда-нибудь, где её ночью не шмякнут пяткой. Но когда дело касается хозяйских ног – это вопрос принципа. В общем, позавчера Бася, пока Фима чистил зубы, легла между моих ног первая и растянулась во всю длину. Пришёл Фима. Посмотрел на это всё и сказал:
– Ну и ладно, я пойду вон чашки с полки по-
сбрасываю, что мне заняться, что ли, нечем.
Вчера повторилось то же самое: Бася успела лечь первая. Но тут уже Фимка не выдержал:
– Что я, тварь, что ли, дрожащая?
Он аккуратно Басю обогнул и всё равно лёг рядом со мной, но сбоку (на уровне сердца). Это уже вызов. Ноги ногами, но сердце!
«Я не я, когда дело касается моей мяу», – явственно подумала Бася, и даже сквозь одеяло чувствовалось напряжение кошачьего тела. Возможно, Бася посылала Фиме какие-то сигналы, но они не доходили до кота, поэтому через минуту Бася встала и, демонстративно громко топая по одеялу и моему животу (так, что все позвонки звякали), прошла мимо Фимыча. И плюхнулась рядом с моим ухом. Наверное, кошки думают, что там душа. А душа – это больше чем ноги и сердце, умноженные на Сатурн. Плюхнувшись, Бася заехала мне по носу лапой. Я не поняла, специально ли – но решила не выяснять. Пока.
Дальше как дело пошло: то ли Фима Басю за хвостик укусил, то ли Бася ему задней лапой в нос дала, но они вдруг оба подскочили.
– Ш-ш-ш-штакетник, – это Фимыч, значит.
– Ш-ш-ш-шыварнадзе, – это Бася отвечает.
– Ш-Ш-Ш-Ш, – ну, это уже я.
Бася тут же наступила мне на лицо, чтобы я не лезла, но тут терпению моему пришёл конец, и я их скинула.
Бася, чувствуя себя победительницей, ушла спать к Паше. Через полчаса довольный Фима вернулся ко мне и улёгся между ног. Под утро, досыпая последние сладкие пятнадцать минут, я пяткой задела Фимкину головёшку… Она характерно отозвалась гулким пустым звуком. Кот встал. Подошёл ко мне, шлёпнул лапой по носу:
– Чё лежишь? Вставай. Петух пропел.
– Не пропел.
– Мя-мя-мя-мя! Пропел.
За окном стучал дождь.
Все при деле.
Голуби спешно закрывают собрание и слетают с общего балкона, когда я спускаюсь в магазин.
Большой чёрный бездомный пёс трусит по городку в поисках еды и друзей.
Галки смеются, раздирая картонные кормушки детей на школьном дворе.
Одна ворона орёт на другую ворону.
Синички гложут сало, кем-то любовно привязанное к облепихе.
Бася спит. Шнура спит. Рони дремлет.
И только Фима страдает. Есть несколько ритуалов, священных для кота. Он ими и страдает.
Поколбаситься между дверью и стеной, пытаясь сорвать эспандеры, – дело утреннее.
– Зачем, Фима?
– Затем!
Выбежать в общий коридор при любом удобном случае – дело всего дня. Выскользнуть. Просочиться. Прорваться. Продавиться. Проскользнуть. Проползти. Прошмыгнуть. Сделать ноги. Подорваться. Сбежать. Делает кот это каждый раз так, как будто бежит от белых и кричит: «За царя!», от красных и восклицает: «За народ!», от бандитов и истерит: «Спасите-помогите», в кабинет к врачу – «Я только спросить!».
– Зачем, Фима?
– Затем!
Разлечься поперёк дороги и ловить ноги – дело вечернее.
– Дэвушка-дэвушка, можно с вами познакомиться?
– Фима! Зачем?
– Затем!
Все заняты делом. Хандрой, тревогами, пережи-ваниями. Заняты работой, учёбой. Заняты здоровь-ем. Заняты книгами, мыслями, молчанием. И только Фимозный… Только Фимозный занят страданием.
Паше в школе задали придумать хорошую примету. Очень интересное задание. Паша долго думал, взгляд его упал на Рони:
– Придумал. Если собака, глядя на тебя, открыла рот, значит, весь день у тебя будет удачным.
При этих словах Рони открыла «рот» ещё шире.
– Вожможно, даже што-то упажёт мне в пашть, – произнесла она утробно.
– Например, я туда плюну, – это, понятно, Фима.
Я в это время смотрела в окно. Рядом с детской площадкой на двух кучах рыжего песка, похожих на барханы, играли два огромных рыжих пса. Они забирались на гребни барханов, скатывались вниз, вставали на задние лапы, как кони на дыбы, широко разевали пасти и будто даже смеялись: «Хороша жизнь, Тузик, хороша!» – «Да не то слово, Полканушка! Давай сгоняем до ближайшей помойки?» И, неожиданно сорвавшись, они погнали куда-то – два огромных рыжих комка, как будто песочных. Увидеть песочных псов – хорошая примета.
Фиме подарили лежанку. Наши соседи, узнав о том, что мы подобрали кота и лечим его, решили, что бедному котику с тяжёлой судьбой нужна лежанка.
– Ох и хороша же. – Фима обнюхал лежанку, забрался, лег на спинку, показал всем пузико, вытянул одну ножку, вытянул другую ножку, лёг на бочок, лёг мордочкой вниз, кувыркнулся. – Наконец-то хоть кто-то додумался подарить. Может, к соседям и уйду жить.
– Они так обрадуются, – сказала я.
– А то! – зажмурился от счастья Фима.
Фиминой ошибкой стал поход в туалет. Пока он отлучился, Рони лежаночку основательно выхлопала от кошачьей шерсти и легла, прошептав себе под нос: «Маловата, но я растяну».
Фима, конечно, на это сразу:
– Шавка блохастая, брысь!
Рони, конечно:
– Фимозный – таракан навозный.
Ну, подрались немного. Ну, Рони победила. Фима с изрядно обслюнявленным боком залез на гладильную доску.
После Рони лежанку заняла Шнурилка. Она долго мяла подушку-подстилку, взбивала её, нюхала, морщилась, но в итоге улеглась. Фима попробовал было заикнуться:
– Э!
– Ш-ш-ш-ш-штоб тебя, ш-ш-шпингалетина, ш-ш-ш-ш-ш-ш. – Шнура очень Фиму не любит. Прямо на дух не переносит.
И Фима с изрядно помятой самооценкой опять лёг на гладильную доску.
После Шнуры лежаночку заняла Бася. Фима взглянул на это снисходительно:
– Тебе можно, булочка моя с корицей. – Бася царственно качнула головой. – Позволь, и я с тобой прилягу? Вот тут местечко есть, ты и не заметишь меня.
– Останешься без глаза, – тихо, ласково сказала Бася и растеклась в лежанке как слайм, даже комарик бы не поместился.
И Фима с поцарапанным сердцем снова лёг на гладильную доску.
Надо ли говорить, что и Паша в лежаночку прилёг (возможно, и Варя – но тут врать не буду, чего не видела, того не видела). Сегодня с утра Фима подошёл к подарку, понюхал его осторожно, глаза его наполнились слезами.
– Осквернили, – прошептал он и пошёл на кухню сказать что-нибудь неприятное Рони.
Сегодня в пять утра Фима сбросил с Пашиного стола часть графских развалин. А именно: две книги, сто-пятьсот деталек лего и пластилин.
Из описания рождается вопрос, как они до сих пор вообще на столе удерживались, но не суть… Потому как Фима способен сбросить что угодно и откуда угодно.
– Если бы ты, Фима, вместо аиста носил детей, в каком бы состоянии ты их приносил? – проворчала я на кота.
Кот оскорбился:
– В нормальном. Я всегда прекрасно выгляжу.
– А я не про твоё состояние.
Кот в недоумении посмотрел на меня.
– Ну, ты бы всех детей, которых нёс, раз сто бы брякнул, – объясняю я.
– Да тю! – Кот дёрнулся неожиданно на что-то невидимое, клацнул зубами разок. – Я вот упал с высоты, и ничего, нормальный.
Я набрала воздуха побольше, чтобы говорить медленно и спокойно:
– Ты как чумной бежишь каждый раз в туалет, когда там смывают воду, с криком: «Ниагара, Ниагара».
– И?
– Ты жрёшь коврики для занятий спортом, резиновые тапки, скотч. Даже вот лежанку свою…
– И?
– Носишься как угорелый, по стенам бегаешь, по потолку иногда…
– И?
– Ласкаешься нелепо. Вроде как подходишь: «О моё сердэнько» – и тут же жрёшь человека, как зомбак последний.
– И? И? Я не понимаю, к чему ты всё это?
– Вот представь, ты брякаешь младенцев, отдаёшь потом родителям – и вот кто из них вырастет…
– Скажи ещё, что ты своих не брякала.
– Не брякала.
– А чего они вон котомки с бассейном опять не разобрали?
– Варя разобрала.
– А мелкий не разобрал. С моими брякнутыми таких проблем бы не было. Мои бы брякнутые знали: попил водички – разобрал вещички, коврика поел – под покрывалом посопел, запрыгнул на потолок – можешь сходить по нужде в уголок.
– Я тебе схожу в уголок! – я сделала страшные глаза.
Но Фимозный махнул на меня лапой: «Что с тебя взять».
Второй день Фимозный скребёт ящик, в котором лежат документы на квартиру.
Скребёт неистово. Зачем?
Прописаться? Так это надо в паспортный стол.
Проверить, действительно ли мы хозяева? Так какая ему разница.
Продать квартиру? Ну не обнаглел ли?
– Фима, не обнаглел ли ты, товарищ? – шугаю его в очередной раз от ящика.
– Тамбовский волк тебе товарищ, – зыркает кот и убегает, чтобы через полчаса снова вернуться и скрести, скрести, скрести.
По утрам выходных дней Фима любит устраивать показательные парады на детских столах. Громко топая копытами и звеня шпорами, продирается он сквозь завалы канцелярии с завидным упорством и явной целью кого-нибудь разбудить.
– Фима! Тш-ш-ш, – шиплю я на кота.
Фимозный смотрит на меня оскорблённым генералом.
– Когда. У меня. Будут. Дети, – чеканит он каждое слово. – На столах у них будет идеальный порядок.
Я замечаю, что задняя лапа кота застряла между книгами и, если он дёрнет её резко, книги полетят на пол. Поэтому я молчу и жду. Кот, видимо, решает, что я прониклась.
– Потому что, – продолжает Фима, – я кот, а не тряпка.
Он освобождает мягко лапу, и книги – ура – не падают.
– Я, что ли, тряпка? – спрашиваю, впрочем, без особого интереса.
– Ну, ты же не кот! – замечает Фимозный и подталкивает синий карандаш. Тот катится, катится и останавливается на краю бездны. – Мои дети, – продолжает кот, – будут разбирать котомки с бассейном без напоминания…
Вот привязался к этим котомкам.
– О, – качаю я головой с уважением. – Они у тебя и в бассейн будут ходить?
– А что, мои дети хуже твоих, что ли? – Кот подтолкнул синий карандаш, и тот рухнул на пол, громыхнув на всю детскую.
Я подняла карандаш и решила, что хватит уже с этой наглой мордой церемониться, пора выносить из комнаты.
– А когда мои дети вырастут… когда вырастут… – кот явно потерял мысль.
– Займутся хирургией?
Но Фима не слышал. Фима увидел листок бумаги.
С недавнего времени Фима начал есть бумагу. Не спрашивайте меня зачем. Я не знаю. Он таскает бумагу со столов, забирается ко мне на полку и там, разгребая, отыскивает лакомый листочек.
И это не про подрать коробочку, туалетную бумагу, рулон полотенец и разбросать ошмётки. Это именно откусить, что-то выплюнуть, а что-то пожевать. Не думаю, что врач поможет. Только экзорцист… Который злых духов изгоняет…
Вот и сейчас лист бумаги отвлёк его. Он отодрал кусочек и начал смачно жевать.
– Фим, – позвала я кота. – Вот ты сейчас опять нажрёшься бумаги и будешь потом бегать и орать, потому что не сможешь сходить в туалет.
– Когда такое (тут Фима сглотнул) было?
– Да хоть вчера.
Кот и правда носился дольше обычного в безумном танце «ой, не пора ли сходить…».
Я забрала у кота листок. Кот обиделся:
– Когда мои дети вырастут, мы уедем из этого дома и откроем свой ресторан.
– Где будете подавать бумагу?
– Да! И на скидку не рассчитывай.
Может быть, имеет смысл отдать Фиму в футбольную секцию? А что – будущая звезда отечественного футбола кот Фимозий станет украшением любого клуба.
Быстр. Непредсказуем. Способен отгрызть противнику ноги.
Вчера, отрабатывая броски, скинул с полки Пашину поделку – пластилиновую корзину с пластилиновой клубникой. Попал мне в голову, за что был словесно поощрён.
Нога Фимина, которая была сломана, не разгибается и не сгибается, но это кота вообще не беспокоит. Врач сказал, что это психосоматика и переживать не о чем. Да мы и не переживаем, мы любуемся, потому что, садясь, Фима изящно вытягивает тощую ногу и становится похож на балеруна.
Бритое под операцию место почти заросло.
Когда Фима, такой вот весь неземной, смотрит в окно, и не понимаешь даже, что что-то не так. Может ли это прекрасное существо грызть чужие ноги по утрам… Или приближаться с явным намерением поговорить по душам, а у самого в глазах черти пляшут…
– А мне нравится Фима, – говорит тут Лёша (Лёша Фиму отдавать не хочет).
– И ты мне нравишься, драматург! – отвечает ему кот.
Я цитирую маму из «Простоквашино»:
– Выбирай: или кот, или я.
Лёша молчит. И я боюсь, что он думает: «Ну, я кота выбираю. Я с тобой давно знаком…»
Возможно, правда, всё дело в спицах. Вытащим их, и Фима вдруг станет добрым, ласковым и ручным.
В любом случае будущий хозяин Фимы получит эстетическое удовольствие: Фима очень красивый – почти как арабский скакун! – и, как всякая красота, требует и требует…
Стоит мне утром зайти в ванную и закрыть за собой дверь, как тут же Фима начинает эту самую дверь скрести снаружи. Неистово, с остервенением, с завидным упрямством.
Я нехотя пускаю кота, и он пружинистой походочкой, помахивая длинным тонким хвостиком, заходит, вскакивает на раковину и начинает нюхать зубную пасту, слегка прикрыв глаза.
– Я вообще-то здесь умываюсь, – говорю я.
– Ну и умывайся. Только дверь не закрывай.
Фима вытягивает ватную палочку из банки и начинает жевать.
– Вот пожалуюсь мужу, и он превратит тебя в крысу.
Я выдавливаю гель, отпихивая кота локтем, потому что он лезет с гигиенической проверкой буквально в душу.
– Не превратит. Он сказал, что я хороший. – Фима сбрасывает пожёванную палочку на пол и берётся за вторую. – Он сказал, что с тобой давно знаком…
«Как чувствовала», – подумала я.
Кот смотрит на меня и многозначительно поднимает брови: так-то, мол. Я понимаю, что больше задавать Лёше вопрос «я или кот» – не стоит.
А потом Фима идёт на велотренажёр и долго на нём занимается, приговаривая: «Неправильно вы велотренажёр используете. Вы его как вешалку для пакетов используете, а на нём надо хвост ловить». И ловит, ловит свой хвост, пока у Рони не сдают нервишки: она сбрасывает кота и ставит лапы на сиденье – «моё».
Что роняет Фима? Фима роняет всё: книги, фотографии в рамках, деревянного жирафа и его брата – жирафа из пластика, фигурки сов, ложки, вилки, салфетки, губки, градусник. Со столов летят ручки, карандаши, бумажки, рисунки, колпачки, папки, песочные часы, надежды. В чёрную дыру уносит резинки для волос – много, наверное уже тысяча. Падают при одном приближении картонные футболисты, ангелочки, солдатики, овцы, собака. Рушатся цивилизации.
Вчера Фима грохнул мою любимую вазу. Она слетела с подоконника и звонко рассыпалась по всей кухне льдинками разного размера. Фима, взвившись от радости до потолка, рванул из кухни. В сердцах я ругнулась:
– Фимозный-навозный!
– Наська-паська, – тут же парировал кот, прыгая сразу на четырёх ногах и брякая головой то об одну стену, то об другую. В черепушке весело звенел мозг размером с горошинку чёрного перца.
– Дурак! – добавила я, берясь за веник. Из этих осколков даже слово «вечность» не соберёшь.
Как-то я разбила трёхлитровую банку с мёдом. Мёд, правда, уже засахарился и был почти на дне. Но всё равно, всё равно, это так переживательно – ждать, что вот сейчас мама вернётся и надо рассказать, что случилось. И что, наверное, будут ругать (не ругали) и что банку обратно не склеить (что правда).
– Мымра! – крикнул Фима со стеллажа, решил, видимо, ответить за «дурака», а может, он не мне.
Вечером кот неожиданно пришёл с лаской. Корявенько, неумело, на длинных негнущихся ножках, Фима залез и упал мне на живот. Я погладила бестолкового и отчётливо услышала «мр-р».
– Мне показалось или ты заурчал? – удивилась я.
– Тебе показалось. Это я от скуки всхрапнул.
У Фимы с Пашей вышла перебранка.
Фима сидел на диване. Паша сел рядом и решил погладить кота. Фима дал Паше лапой по руке, мякнув:
– Я тебе, что ли, собака, чтобы меня гладить? – И для закрепления знаний ещё раз дал по руке.
После чего Фима дал Паше по уху, а Паша Фиму укусил. Или всё было наоборот.
Паша – чудесный наш мальчик. Он верит в справедливость.
– Всё! С меня хватит! Я собираю подписи на выселение Фимы!
Взял лист и пошёл собирать.
Первой подписалась Варя. Оно и понятно, ей достаётся от Фимозного чуть ли не больше всех. Она и уроки делает исключительно с пульверизатором.
Фима, прищурив глаза, смотрел, как Варя ставит подпись.
Потом подписались Бася и Шнура.
– Рони, подпишешься? – обратился к ней Паша.
– Не хочу быть последней собакой.
Ронину логику иногда очень сложно понять.
– Так-так, кто ещё подпишется? Пап?
Лёша тоже отказался.
– Так… О! Стакан. Стакан, подпишешься?
И, о чудо, стакан тоже подписался за выселение Фимы, что неудивительно – ведь Фима постоянно устраивает ему полёты.
Также подписи поставили Лёшина кружка, мягкий тигр, кораблик из коридора, все лего-фигурки.
– Ура! Мы собрали необходимое количество! – сообщил Паша, указал коту на дверь и громко произнёс: – У-хо-ди!
Фима растерялся. Переминаясь с лапки на лапку, он смотрел то на меня, то на Пашу, то на кораблик.
Дело зашло далеко.
– Паш, – я протянула ему телефон, – может, позвонишь бабушке? Посоветуешься?
Считаю, что право каждого ребёнка на любящую, понимающую и бесконечно балующую бабушку должно быть закреплено в Конституции. Паше с Варей крупно повезло. Обсудить школу, жизнь, родителей, наесться до отвала пиццей и мороженым, летним вечером сыграть на даче в карты – всё это бабушка.
Утро нашей бабушки начинается с кормления бездомных собак, ночующих в соседнем сквере, а уж потом только кофе… Если с кем и советоваться по поводу выселения кота, то с ней.
Паша набрал номер.
– Я собрал подписи за выселение Фимы! Как теперь его выгнать?.. Да, ноябрь… Да… Дождь, конечно… Но он меня укусил! …Я знаю, что он кот… Я знаю, что я человек… Погибнет… Под машину? Думаешь, никто не поможет? (Паша шмыг-нул носом. И ещё раз.) Думаешь, надо быть добрее, да? …Ладно… Ты права. Я сейчас этот список порву…
И порвал.
– Оставайся, Фима!
Кот выдохнул.
– Но обещай больше не кусаться! – Паша сурово посмотрел на бунтаря.
– Ничего обещать не могу, – быстро проговорил Фима и рванул в кухню к Лёше.
Лёша пил чай и читал книгу.
– Ты тут сидишь, а меня чуть не выгнали, – кот боднул мужа в ногу.
– Да это они шутят, – успокоил Лёша Фиму.
– Ничего себе шуточки. Открой-ка мне кран, водички хлебну, в горле пересохло.
Фима интересуется книгами. Это хорошо. Может, перевоспитается. Тем более что книг у нас много.
Спрятаны они надёжно в чудесном шкафу с секретными секциями. Не знаю, что конкретно манит Фиму, но стоит открыть книжный шкаф, как кот сразу начинает нервно бегать и нюхать корешки с видом «что бы почитать, что бы мне почитать».
Как правило, к нему присоединяется Рони. Но ей интереснее тыкать кота носом: в бок, в лоб, под хвост, «удар, удар, ещё удар, опять удар, и вот…»
И вот Рони приходится из комнаты выставлять, и она заглядывает виновато в щель:
– Выгони и его, хозяюшка. Почему только я?
Но Фима без Рони ведёт себя прилично, как кот учёный: трётся бочком о книги, иногда пытается протиснуться между ними.
– А библиотечка-то у вас так себе, – наконец выдаёт он. – Самого главного и нет.
– Библия вон там стоит, – сухо говорю я.
Фима смотрит на меня и вздыхает, «что с тебя взять».
– Я про «Мировую историю глазами кота Василия».
Я многозначительно киваю. Кот тоже многозначительно кивает, трётся носом об уголок и пытается куснуть обложку. Я шикаю.
– А как ещё я пойму, что мне почитать?
– Почитай Пушкина.
– Читал. Скучно и ложь. Где ты видела котов на цепи?
– Гоголь?
– Моголь! Он у нас вообще под запретом. Намалевал каких-то страшилищ из котов.
– О! Булгаков, «Мастер и Маргарита».
Фима проводит лапой по уху:
– Мастер – кот?
– Нет. Но там есть кот.
– Маргарита влюбляется в кота, и они, счастливые, вместе точат когти о дуб зелёный у Лукоморья?
– Нет.
– Тогда неинтересно.
И снова, как заведённый, начинает мелькать перед стеллажами: взад-вперёд, взад-вперёд. Видно, что зреет у него уже мечта вскарабкаться на самый верх. Потом он вдруг упирается в одну из обложек и начинает ржать:
– Роньк, а Роньк! Смотри, про нас с тобой книга: «Я и Оно»[2].
Ронька врывается в комнату и сразу подбрасывает Фимку на уровень третьей полки. Тот замирает в верхней точке.
– О! – орёт. – Ещё одна про нас. «Бог и мировое зло»[3]. Вот с этой и начну.
Через секунду и Ронька и Фимка выставлены с позором из комнаты. «Драный хвост, мировое зло», – слышится из коридора противный котовий голосок, и наивная Рони, бренча когтями по ламинату, гонит кота в детскую.
Фима вчера залез в коробку из-под чайника и был счастлив.
– И кто сегодня чайник? И кто сегодня чайник? – повторял он, жуя при этом картонную створку и сплёвывая тут же на пол кожурки.
– Да ты всегда чайник, – срезала его Варя.
Кот запомнил и с утра начал скакать Варе по столу, мешая делать уроки, доведя уравновешенного обычно ребёнка до злобного рыка: «Пошёл вон!!!»
Ушёл от Вари, прицепился к Рони:
– Песню тут узнал, Роньк. Слушай!
У кота была собака,
Он её любил.
Она съела кусок мяса,
Он её убил.
Ронька, наивная душа, рванула сразу за Фимозным, тот под кровать, а она под кровать не помещается, нервничает, постанывает, когтями скребёт. А кот дразнит: «У кота была собака…»
Уже даже Бася сжалилась над Рони.
– Я тоже песню знаю, – протянула она лениво и запела на мотив «Шаланды, полные кефали» (умнейшая кошка Бася, даже мне до неё далеко):
Фимозный Фима как-то в мае,
Причалив к берегу баркас,
Сказал девчонкам: «Я вас знаю,
Вот вам в подарок ананас».
В ответ достав «Казбека» пачку,
Сказала кошка с холодком:
«У вас на хвостике жевачка,
А на усах висит батон».
Фима осторожно выполз из-под кровати, где его уже ждала обиженная на дразнилку Рони: «Не было у кота собаки! Не было!» Но Фиме было не до того: махнув лапой («Погодь-ка, я гляну!»), он рванул к зеркалу.
Не обходилось и без осечек с моей стороны. Так, около семи утра услышала, что кто-то скребётся. Подумала: «Фима, да что ж такое…»
Ну кто ещё может так подличать?
Фима – профессиональный скребун. Лоток он скребёт так, что соседи снизу думают: «Фима, да что ж такое…» Он так скребёт пол под диваном, силясь вытащить ватную палочку, что палочке ничего не остаётся, как сдаться и выйти. Он так скребёт шкаф, что одежда скукоживается там от страха… В общем, услышала и, не выныривая окончательно из сна, прошипела:
– Сш-сш-ш! – что в переводе со змеиного означает: «Фима…» (дальше вы знаете).
Скрежет на мгновение остановился, а потом снова… Всё ещё не выныривая, но уже почти на поверхности пробуждения, хлопнула я ногой по матрасу – иногда это правда помогает, кот думает, что я встаю, и предпочитает ретироваться.
Но скрежет не прекратился.
Проснулась окончательно и начала искать рукой пульверизатор.
Встала. Взяла пульверизатор.
Встретилась взглядом с Фимой, который мирно лежал в ногах у Вари.
Тут я поняла, что это скребётся дворник своим веником по асфальту (чего не спится-то?).
Посмотрела извиняющимся взглядом на Фиму. В ответ получила кошачье подмигивание одним глазом: «Дворник, да что ж такое…»
Опять сегодня на Фиму зря подумала. Ночью проснулась от тыгыдымских скачек (судя по звукам, в кухне и коридоре). Ну точно Фима!
Встала сразу, даже не пыталась шикать и ногой бить по матрасу, обнаружила Фиму – всё так же в ногах у Вари.
«Дворник?» – мелькнула мысль.
Оказалось, решили тряхнуть стариной Шнура и Бася. Эти дамочки, графини Вишенки, которые с презрением и высокомерием относятся к Роне («Хомяк какой-то, переросток») и Фиме («Уйди, убогий»), устроили тыгыдымский забег в два часа ночи. Ну, этого я даже Басе простить не могу.
Поэтому да, пульверизатор.
Пульверизатор – это вообще вещь!
Возможно, я даже буду ходить с ним в социальные учреждения. А что? К злословию и брани – не отнесёшь, к рукоприкладству – не отнесёшь. А отрезвляет. В кошачьем случае – успокаивает.
Фимка заболел. Вдруг на лапе, которую оперировали и где спицы, появилась экзема. Врач посмотрел, сказал:
– Вернуть фонарик, мазать тем-то, главное – чтобы он не разлизывал. Через пять дней спицы надо снимать.
– Что я, дурак, что ли, разлизывать? – обиделся Фима и тут же лизнул это место.
Вернулись от врача уже поздно, и я ещё подумала: «Ну, хвала небесам, может, он не будет шататься в ночи».
Перед сном кот неожиданно запрыгнул ко мне и ткнулся носом в нос:
– Правда, что ли, на ночь оставишь фонарь? А как же я буду по стеллажу лазить?
Я попыталась проявить сочувствие, но, боюсь, в глазах моих читалось злорадное ликование.
Кот всё понял.
Часа в два я проснулась оттого, что кто-то пытается сдвинуть вагон с углём и ругается страшно. Это Фима смог залезть под Варину кровать (задом, что ли, пятился?), а вылезти не получалось (и на этом его мозг закончился).
Я нащупала свой пульверизатор сорок пятого калибра. Стоя на коленях перед Вариной кроватью, начала выкуривать кота, приговаривая: «Ну вылезай же, вылезай, сдался тебе этот вагон».
Проснулась Варя.
А надо сказать, что буквально накануне я Варе сказала, что если она не приберётся в своём шкафу, то оттуда вылезет привидение и утащит её. Поэтому ничего нет удивительного, что в Варином вопросе:
– Мама, что ты делаешь? – было столько ужаса. Она решила, что привидение начало с меня.
В этот момент я смогла поймать фонарь и вытянула за него Фиму.
Кот был с позором выдворен из комнаты.
Я легла спать. Но, полагаю, я нанесла сильный удар по котининой душе, потому что Фима стал ходить по коридору, брякая фонарём об пол – видимо, головёнка у него шаталась от тяжёлых дум: «Как же это я не смог выбраться из-под кровати». Слышались тяжёлые вздохи.
В общем, фонарь пришлось снять.
– Только попробуй меня разбудить в шесть утра, – сказала я Фиме.
– Обижаешь, мурло, – подмигнул мне Фима и поскакал на стеллаж.
И вот настал этот день! Сегодня мы вытащили спицы.
В полночь я везла Фиму домой из клиники, а он плакал, отходя от наркоза, жаловался на боль, на жизнь.
– За что? Ну за что?
– Ну ничего-ничего, – успокаивала я его. – Всё обойдётся.
Досталось ему, конечно, бедолаге.
На прощание врач сказал, что ему ещё недельку надо бы посидеть в клетке, раз он такой парень активный.
– Ой, да вообще не вопрос, – обрадовалась я.
Врач покосился на меня, но вникать не стал. Фима сейчас такой спокойный и смиренный, даже черти в глазах не пляшут.
Мы все смотрим, как кот снова лежит в клеточке, такой хороший, такой трогательный и такой ласковый, и думаем: а может, и правда это была побочная реакция на спицы…
Через неделю узнаем…