В большой комнате, за креслом, в складках шторы с жёлтыми листьями стоит рыжая гитара. В гитаре есть круглая тёмная дыра – это осенняя нора. В норе живёт лис. На самом деле про него знаю только я. Когда лис выглядывает из норы, папа поёт, а мама хлопочет по дому (кажется, она не очень любит папино пение).

Зато мы с лисом обожаем, когда папа поёт. Особенно про солнышко лесное. Думаю, лис уверен, что эта песня о нём. Папа достаёт из-за кресла гитару, я сажусь напротив и жду: сейчас песня разбудит лиса – и он высунет мордочку с длиннющими усами, немного похожими на струны, и папа, сам того не ведая, сыграет на них. Лис будет чуть-чуть морщиться и даже фыркать, но папа только отмахнётся, подумает на свой бурчащий живот и поторопит маму с обедом. Когда папа закончит петь и поставит гитару на место, лис занырнёт обратно в нору и убежит, шурша невидимыми осенними листьями.

Недавно папа очень сильно торопился домой и упал, сломал руку. Её завернули в белую твёрдую кору. Называется – наложили гипс. Бедной папиной руке теперь не пошевелиться, только большой палец свободен. Папа целый день щёлкает большим пальцем по пульту телевизора или читает, даже на работу не ходит, какая уж тут гитара.

Я сажусь напротив норы, рассматриваю жёлтые листья на шторе и зову лиса. Но он не появляется. Он медленно уходит вглубь рыжей гитары.

– Не уходи в осень! Не уходи в осень! – кричу я ему, но лис меня не слышит.

Тогда я вытаскиваю гитару из-за кресла. Мама ворчит на меня, что гитара пыльная, но я провожу рукой по струнам ещё раз и ещё. Увы, играть я не умею и не умею петь голосом. Песня внутри меня, но, может, лис услышит её?

И вот подушечки моих пальцев ощущают едва уловимые касания, и я понимаю, что играю на лисьих усах. Они мне теперь не видны, и моё пение никому не слышно, но я пою, и осенний лис здесь. Чувствую его тепло.

– Не уходи в осень…

– Ага. Не уйду пока.