Теперь, когда Лиру ничего не угрожало, бабушка Мята захотела узнать и нашу версию истории спасения щенков. Она пригласила всех тётушек и кузенов в корневую комнату, чтобы те тоже могли послушать. Лиру вить гнездо было ещё рановато, и он позволил мне оставить синюю ленту у себя. Мы вплели её в потолок, и все наши многочисленные родственники, заходя в комнату, с восхищением разглядывали диковинное украшение.

Я удивилась, но бабушка попросила Люцерну рассказать большую часть истории. Начала сестра неуверенно, и мне пришлось пару раз прикусить язык, слушая, как она путает порядок событий. Но когда она описала мой план как «блестящий в своей изобретательности, какой мог прийти в голову только самому великодушному и самому умному кролику в мире», я сжалась в комочек от удовольствия и смущения.

Никто, даже я, не смог бы описать ужас, который мы испытали во время нападения совы так, как это сделала она.

И прежде чем все разошлись, бабушка попросила меня рассказать историю о дне, когда я забралась на шпалеру и встретила Лира.

– Настало время всем узнать сердечную истину этого храброго кролика, – провозгласила она, и я просияла.

Я рассказывала с наслаждением, вновь переживая свои терзания и свой триумф. Думаю, я увидела, что Лир особенный, уже в тот момент, когда он приветствовал меня на верху шпалеры, разглядела сразу его огромное сердце и неуёмное дружелюбие.

– Только, пожалуйста, не вздумайте мотать это себе на ус, – умоляла мама нас, крольчат. – Хотя бы постарайтесь, чтобы все ваши приключения были на земле.

* * *

По утрам Василёк по-прежнему прилетал к кормушке первым и наедался вволю. Но теперь если к нему присоединялись другие птицы, он не гаркал и не набрасывался на них, а позволял пернатым тихо и мирно позавтракать. Впрочем, «тихо» – не совсем точное слово, ведь он болтал без умолку.

– С добрым утром, друг! – говорил он. – Как спалось? Как твои яйца? Где твой брат? Что, опять лягушки не давали спать своим кваканьем? А я только задремал, как услышал сову. Вероятно, та самая, которую мы в лесу прогнали. Вероятно, ищет храбрую голубую сойку, которая лишила её ужина. Вероятно, будет мстить. Ха! Ну, пусть только попробует ко мне сунуться, таково моё мнение!

Думаю, он навёрстывал упущенное за годы, проведённые в одиночестве. Он мог быть до одури назойлив, что всё равно стократ лучше прежнего Василька, так что все мы позволяли ему болтать, сколько заблагорассудится.

Матушка Перволёт сначала отказывалась с ним мириться, но однажды он пристал к ней, рассыпаясь в извинениях.

– Прощу прощения за то, что съел ваше яйцо. Не надо было этого делать. Оплошал сгоряча. Виноват. Вы станете моим другом, если я пообещаю никогда больше не есть яйца луговых птиц? Теперь со мной все дружат, я хочу и с вами дружить, Матушка Перволёт!

– Прости его, мама! – вмешался порхавший рядом Лир. – Василёк сожалеет!

Василёк энергично закивал.

Матушка Перволёт заглянула ему прямо в глаза.

– Я никогда не забуду тот день. Я никогда не узнаю своего малыша из-за твоей горячности.

– Каюсь. Стыд мне и позор. Всё бы вернул назад, если бы мог, таково моё мнение, – пробубнил Василёк.

– Ты можешь заслужить моё прощение не только тем, что оставишь наши яйца в покое, – продолжила она. – Дай мне слово, что будешь защищать гнёзда на Молочайном лугу. Если прилетят хищные птицы, если змеи или вороны, грешным делом, чего не то удумают, ты сразишься с ними так же, как ты сражался с той совой. Исправь ошибки прошлого своими делами в настоящем, Василёк. Отныне и до конца твоих дней.

Он просиял.

– Ну-тк, Матушка Перволёт, ничто не доставит мне большей радости. Пущай только какая тварь покусится на ваши яйца! Увидят у меня, где раки зимуют.

Матушка Перволёт коротко кивнула, видимо, так она выражала прощение.

– И кстати, Василёк, сегодня утром к ручью прилетела нас навестить одна сойка… Ради всего святого, найди себе пару.

Василёк разинул клюв.

– Э-э… Спасибо, конечно, – неловко пробормотал он. – Это… Может, вы мне что посоветуете? Мне по жизни как-то не очень везло в этих делах…

– Будь добр. Не хвастайся. Слушай больше, говори меньше. Гусь меня подери, всё же элементарно, Василёк!

Он кивнул.

– Будь добр. Не хвастайся. Слушай больше, говори меньше. Будь добр. Не хвастайся. Слушай больше, говори меньше. – Он бубнил себе под нос советы Матушки Перволёт всю дорогу до самого ручья. Мы с Лиром не вникали, поэтому не скажу точно, как продвигаются дела у Василька на этом фронте.

Последние дни весны остались позади, но впереди было цело лето.

Мы с Лиром частенько заглядываем на поляну Винни и в старое логово койотов под поваленным деревом. Мы ищем на земле отпечатки трёх копыт. Пока не находили, но это же не значит, что никогда не найдём. Я надеюсь, что, где бы ни была Винни, она окружена красотой, что она обрела настоящий дом и стала частью стада.

Я по-прежнему рассказываю свои истории, иногда о луговых обитателях, на чью долю выпали увлекательные приключения, но чаще – о волшебных встречах людей и животных. Семена этих историй были посеяны в моей голове недавними событиями, и мне нравится выращивать из них истории. Думаю, мои слушатели тоже довольны.

И всё же меня мучает странное чувство, я будто не могу найти себе места. Я рассказала об этом Лиру.

– После всех волнений и передряг… жизнь на лугу стала казаться какой-то скучной.

Лир прыгал передо мной с места на место.

– И у меня то же самое! Я всегда хотел лишь одного: чтобы все существа на лугу жили в согласии и могли положиться друг на друга. И сейчас это так. Но иногда я устраиваюсь спать и понимаю: мой день ничем не отличался от предыдущего. Только твои неповторимые истории и вносят какое-то разнообразие, мой друг. – Если в истории нет конфликта, слушатель теряет к ней интерес. Этот закон мама и бабушка втолковали нам одним из первых. Если конфликта нет в жизни – жизнь становится спокойной, но скучной. – Конечно, я всё ещё боялась подавиться клевером или свалиться в ручей. Да, колючие заросли моих страхов не завяли и не рассохлись. Но я стала к ним терпимее. Они не остановили меня, когда это было важно. А кроме того, они помогают мне не терять бдительность.

– И всё же глупо искать опасность ради самой опасности, – заметил Лир. – Что, если кто-нибудь пострадает? Что, если ты пострадаешь? Я никогда себе не прощу!

– Может, нам и не нужен койот. Может, нам просто нужно что-то новое, – размышляла я.

– Хм. Что-то новое. Мне нравится твой подход. Что-то новое…

– Надо подумать об этом.

Лир кивнул в знак согласия.

* * *

Скажу тебе правду: я уже знала, чем собираюсь заняться. Идея пришла мне в голову некоторое время назад. Я решила завести нового друга. Того, кто понимал, как много значат истории – и чужие жизни.

По утрам я стала покидать спальное гнездо до рассвета, в тот час, когда небо из чёрного превращается в светло-серое. Роса на траве была ещё холодной, а птицы дремали на ветках деревьев. Я ждала, и я наблюдала.

Наконец, одним прекрасным утром, этим утром, я заметила в окне первого этажа маленькую самку человека, обычно она вставала позже всех и приходила самой последней. Но сегодня она проснулась так же рано, как и я. И она была одна. Я стала подпрыгивать, привлекая её внимание, и она меня заметила.

Она вышла на улицу и прошлёпала по мокрой траве. Опустилась передо мной на колени.

– Это ты, – сказала она. – Доброе утро.

Я потёрлась носом о её ногу, чтобы начать на хорошей ноте.

Она внимательно посмотрела на меня блестящими в сизом предрассветном свете глазами.

– Я знаю, что это ты принесла к нам щенков койота. И привела меня к раненой малиновке той ночью. Я знаю, что это была ты. Я слышала, как ты говоришь. Никто мне не верит, но никто и не умеет слушать так, как я. Расскажи мне всё. Расскажи, как ты спасла тех щенков.

Так, мой друг, я и сделала.

КОНЕЦ