Что такое ЛГ, я узнал, когда мне стукнуло десять.

Я больше не мог заниматься футболом. Носиться на велике и бегать. Нет, конечно, всё случилось не сразу. Болезнь, как яд, копилась в моём теле годами. С рождения. Так объяснил мне потом Ш-Н.

– А был ли шанс, хоть малюсенький, что этого бы не случилось? – спросил я.

Он не знал. Да и вообще никто не знал, почему именно у меня эта ерунда – «лёгочная гипертензия». Когда с сосудами беда и в лёгочной артерии – той, что возле сердца, – повышается давление. Сильно повышается. И правая сторона сердца увеличивается. А потом может не выдержать. И всё. Бамс!

Я представлял себе это как взрыв. Чего-то ярко-красного. Банки с клубничным вареньем, например.

Ш-Н говорил, что на лекарствах можно жить годами. Годами глотать эти таблетки!

– У-у, – скривился я.

– Жить, – повторил Ш-Н.

Мы много говорили об этом в самом начале. Я узнал новые слова, которые не слышал раньше. «Сердечная недостаточность», например. Это как раз тот самый взрыв. Или «антагонисты кальция». Это одно из лекарств, что я принимал. Странно даже, я всегда думал, что «антагонист» – это кто-то плохой. Отрицательный персонаж. А тут получается, что отрицательным был как раз кальций. Это он сужал мои сосуды. И лекарственный антагонист с ним боролся.

Как всё перемешалось в жизни! Хорошее и плохое. Чёрное и белое. Об этом я думал утром, когда внезапно приехал отец.

Он сел на краешек стула, обвёл глазами палату, передёрнул плечами. Понимаю. Мне тоже здесь неохота курортиться.

– Ну ты как? – выдавил он из себя.

– Норм, – пожал я плечами.

Помолчали немного, а потом отец засобирался уходить.

– Понимаешь, вдруг они там без меня напортачат… Ну, в общем, я ещё зайду.

– Не вопрос. Заходи.

И он убежал, даже куртку забыл. Она лежала потом целый день на стуле, словно что-то чужое. Правда, здесь и так всё чужое, больничное. Но куртка эта – особенно.

В ночную смену пришла Элена, и я чуть не бросился ей на шею.

– Соскучился? – усмехнулась она, поправляя одеяло и глядя на показатели монитора.

– Слушай. – Волнуясь, я протянул ей два рисунка. – Это София нарисовала, да?

Элена взяла листы и медленно опустилась на кровать.

– Да… Откуда они у тебя?

– Один здесь нашёл, другой мне Ш-Н подарил.

– Ш-Н? – Она быстро посмотрела на меня.

– Да. Так кто такая София?

Элена вздохнула и отложила листы.

– Пациентка одна. Лежала здесь.

– В этой палате?

– Уже не припомню, много вас тут было, – фыркнула Элена и провела рукой по волосам. – Да-да, кажется, в этой… Её переводили несколько раз.

– А… что с ней было? – Я посмотрел на баллон с кислородом.

– Врачебная тайна, – подмигнула Элена. Потом наклонилась и прошептала: – Она ждала трансплантации сердца. До-олго ждала, целый год. И рисовала, рисовала… Все стены были увешаны.

Элена посмотрела на жёлтую стену напротив. Как будто и сейчас там можно было увидеть рисунки Софии.

– А тебе зачем? – прищурилась медсестра.

– Низачем, – буркнул я. – Хочу рисунок ей вернуть, вот и всё.

– А-а… Ну, если будешь хорошо себя вести, может, и достану тебе её телефон.

И Элена, не удержавшись, весело рассмеялась.

Я покраснел. Вот ещё! Я даже как-то не думал… и вообще. Что я ей скажу? Привет, у меня парочка твоих нарвалов? И что дальше? Глупость какая!

– Не, – замотал я головой, – не надо.

– Надо, надо. – Элена посерьёзнела. – Если хочется, значит, надо. Мне пора, а ты прими лекарства – и сладких снов.

Я плохо спал в ту ночь. Мне снились арктические льды и морские единороги с длинными, острыми, как шпаги, бивнями. Они выныривали из воды и смотрели на меня человеческими глазами. Карими и голубыми.

Наутро медсестра принесла новое лекарство. Ничего особенного, таблетка как таблетка. Розовая такая, маленькая и гладкая. Меня заставили её проглотить и надели манжету для измерения давления. Ну ладно, первую, так и быть, съем, а больше ни-ни. Смысла никакого.

После обеда я вдруг уснул. Сам не понял как. Просто вырубило в один миг.

Кажется, приходила мама. Потом ещё кто-то. Мне всё было до лампочки. Как будто из-за решения больше не лечиться силы в моём организме стали отключаться. Раз – отключение первой панели, два – запасной…

Когда я проснулся, увидел на тумбочке клочок бумаги. На нём номер, а рядом имя – Sofia. Я тут же схватил телефон и занёс этот номер в контакты.

А потом стал маяться. Ну что я ей напишу? Мы же незнакомы. Я вообще с девчонками как-то не особо. Не было повода. У них свои интересны, у меня свои. Были. Какие сейчас у меня интересы? Футбол, гитара и всё такое в прошлом.

О, подумал я, а вдруг она Ш-Н помнит? Раз у него оказался её рисунок! И вообще, можно про рисунки поговорить.

Воодушевлённый, я сел на кровать, открыл мессенджер и отправил сообщение в пустоту.

«Привет. Это Леон. Лежу в твоей палате. Нашёл рисунок нарвала, прикольный. А у меня такой же есть, Ш-Н подарил. Помнишь его?»

Я отбросил телефон подальше в ту же секунду, как закончил писать. Словно опасное ядовитое насекомое – скорпиона, например. Грудь ходила ходуном, будто я пробежал полумарафон. Или даже целый марафон. Ой-ой, надо поосторожнее, а то на мониторе всё видно. Сейчас как набегут: что с тобой, в чём дело?

Телефон молчал. Я осторожно подтянул его к себе и одним глазом глянул на сообщение. Доставлено, но не прочитано. С аватарки Софии на меня смотрел кит: весёлый, улыбающийся. Смешной.

– Ну же, отвечай! – попросил я кита.

Кит молчал до позднего вечера. Я нехотя съел ужин: большой ломоть чёрного хлеба с салями и сыром. Мама осталась довольна.

Нет ответа.

Я выпил кружку яблочного сока.

Тишина.

Поиграл в бродилку.

Молчание.

Наступило вечернее тихое время. Я лёг на кровать, положив руки под голову. Вот всегда так! Когда чего-нибудь сильно ждёшь – каникул, например, – время ползёт, будто улитка, объевшаяся травы. Смотришь на часы – стрелки как приклеенные. Но стоит только отвлечься, заняться чем-то интересным – вжух! Время понеслось!

Надо отвлечься и заняться интересным. Но все игры знакомые, тыщу раз играные.

Взгляд упал на тумбочку. О! Вода кончилась, схожу-ка за новой бутылкой. Я так обрадовался этой идее, будто не в коридор собирался выйти, а в открытый космос. Быстренько снял шланги, подтянул шорты и вышел в коридор.

Коридор у нас шикарный – оптимистичного зелёного цвета, будто джунгли. Попугаи со стёртыми крыльями летают. Безголовые жирафы вышагивают. И я с ними.

Пахло прокисшим молоком. Двери в некоторые палаты были закрыты. Я взял бутылку воды.

В сестринской никого не было, кроме Элены. Она тут же на меня набросилась:

– Зачем ты здесь? Почему без кислорода?

Я состряпал невинное лицо:

– Водички захотелось.

И показал ей бутылку.

– А ну быстро обратно! – шикнула Элена, а потом хитро улыбнулась. – Позвонил?

– Не-а, написал. – И я выскочил в коридор.

Но Элена не отставала.

– И что?

– Ничего. Доставлено, но не прочитано.

– Мам-ма мия! – всплеснула руками медсестра. – И ты, бедненький, теперь маешься! Всю воду выхлебал!

Я сердито засопел и рванул по коридору к своей палате.

– Стой! Смотри, вот она!

– Кто? – Я затормозил.

– София твоя.

Элена остановилась рядом с фотографиями на стене.

Столько раз здесь проходил, но никогда не обращал внимания на фото! Ну, то есть в самый первый раз поразглядывал, конечно, прочитал подписи – и всё.

Со стен улыбались врачи и дети, которых они спасли. В основном те, кому сделали операцию на сердце, это же кардиологическое отделение.

Палец Элены с серебристым колечком уткнулся в нижнее фото.

Я вгляделся.

С фотографии на меня смотрела темноволосая девочка примерно моего возраста. В руках она сжимала плюшевого мишку. На его груди краснело сердце.

Девчонка как девчонка, только… Я пригляделся. Она улыбалась, и на правой щеке виднелась ямочка. А на левой такой не было.

– Ну? – Элена ждала моей реакции.

– Э-э, – протянул я.

– Фото сделали перед выпиской, после трансплантации. Нравится?

– Э-э-э, – снова промычал я.

– Правильно, – вздохнула медсестра. – Самого главного глазами не увидишь.

– Чего?

– Это не мои слова, а Маленького принца.

– Какого ещё принца?

– Сказка такая есть, французская. Не читал?

– Не-а.

Я снова поглядел на снимок.

Из сестринской донёсся звонок. Элена погрозила мне пальцем и унеслась на вызов.

Я ещё постоял, пялясь на одинокую ямочку, и поплёлся к себе.

В палате послушно надел трубки, почувствовал, как в нос ударила свежая кислородная струя. И глазам своим не поверил, когда увидел на телефоне красную цифру «2» возле значка мессенджера.

Два новых сообщения.