Середину марта 2020 года, в разгар карантина в Европе, телесюжеты, страницы печатных СМИ и ленты социальных сетей вдруг наводнили образы опустевших городов. Невозможное – увидеть опустевшую площадь Сан-Марко в Венеции вечером или в полдень – стало возможным. Люди полностью исчезли с изображений – то, ради чего существуют умные фоторедакторы, монтирующие образы популярных у туристов архитектурных объектов из тысяч фотоснимков. Вирус справился лучше, чем цифровые приложения. Но мечта одинокого туриста увидеть достопримечательности, не переполненные публикой, стала явью только тогда, когда сам турист стал окончательно невозможен.

И в то же время безлюдные центры Парижа и Рима, Гамбурга и Москвы, каналы Венеции и Санкт-Петербурга как будто бы ставили вопрос: а правильно ли мы понимаем, как работает вирус? Ведь не может быть, чтобы те, кто делает подобные фоторепортажи, снимает телесюжеты и наполняет ленту популярного фотоприложения, оставались одни на этих площадях – один на один с великой и не очень великой архитектурой и один на один с вирусом? Поскольку именно их, этих туристов, зевак, фланеров журналистов и фотохудожников, первыми должен был устранить вирус – своим ли непосредственным действием, паникой или полицией.

Зрелище опустевших городов завораживает из сразу двух вполне кинематографичных литературно-утопических перспектив: присутствия последнего выжившего, который только и может делать подобные изображения, и полного отсутствия тех, ради кого или кому он мог бы их показать. Мы все, зрители, уже стерты в этих последних кадрах визуализированной утопии конца света. Он, последний пользователь Instagram, снимает последний кадр, выкладывает его в последний пост. Но переживший апокалипсис невозможен, как невозможно наше отсутствие в качестве зрителей этого апокалиптического шоу. Мы – есть, но нас не видно. А его нет, хотя только он и может обеспечить нам уникальное зрелище.

Как подобное возможно? Откуда берутся пустые улицы на фото? И тем более когда подобными изображениями городской пустоты переполнены медиаканалы? Как возможно сделать кадр безлюдной Унтер-ден-Линден, если так много тех, кто снимает ее на камеру? Невозможно сделать тысячи фото пустых улиц Флоренции – должны быть фотографии тех, кто делает такие карточки: люди, охотящиеся за невозможной красотой опустевших улиц, не могут не попадать в кадр. На это и не рассчитана современная оптика – единство изображения, условий съемки и способов его производства. В центре кадра всегда селебрити – Криштиану Роналду или Святой Марк, рядом копошатся те, кто делает селфи, кадры переполнены людьми, современная оптика только в таком случае начинает работать. Что-то должно случиться неправильное, что-то должно пойти не так, чтобы мы имели дело с невероятной и немыслимой прежде инфляцией изображений пустых городов[200].

Но что, если вирус работает иначе? А именно так, что мы – и наша фототехника – просто перестали видеть друг друга. Принялись с настоящим неистовством, и не замечая этого, соблюдать социальную дистанцию. Или будто взорвалась грязная фотобомба, и все превратились в невидимок, в призраки туристов. Вот тысячи людей у Лувра, но они не видят друг друга, а только пустой город, как будто зараженный фрейдовским Unheimlichkeit и ушедший на сиесту навсегда. Считается, что штатив с камерой на долгой выдержке стирает людей с изображений, уплотняя время в мгновение и оставляя в кадре только те объекты, которые умеют жить дольше или не суетиться. Что может лучше опровергнуть утверждения о том, что коронавирус поставил мир на паузу? Все в точности наоборот: мир сам стал формой паузы, в которой мнимая остановка нашей жизни приобрела сверхскорость. В зарубежных методичках для прогрессивных журналистов пишут, как сфотографировать протестующую толпу, когда ее нет. Теперь все наоборот: силы вируса и муниципального управления сделали так, что при фотографировании толпы и людей их нельзя увидеть на фото – портрет превратился в пейзаж и натюрморт. Произведение искусства в эпоху массового заражения.

Говорят, что во время «коронакризиса», как в зарубежной публицистике назывались социальные последствия эпидемии COVID-19, природа настолько очистилась, что в венецианские каналы вернулись дельфины (не вернулись), птицы запели человеческими голосами, мать сыра земля выдохнула с облегчением и куда-то пропала Грета Тунберг.

Но прежде чем «очистилась природа», от людей очистились города. Вернее, не города, а то, что мы привыкли таковыми называть, имея в виду расхожие их иконические образы, включая московское метро, чья пустота вызывала у старых москвичей приступы советской ностальгии, а миллениалам напоминала кадры зомби-апокалипсиса. Настоящая победа города – вернее, той формы урбанистики благоустройства, которой жители только лишь мешают, – как наслаждение уборщицы, только что помывшей класс, раздражает приближающийся топот школьников.

Коронакризис показал со всей очевидностью, что в традиционном противопоставлении архитектуры и урбанизма есть нечто не до конца учтенное. Человеческая суета возводит города и разрушает архитектуру, превращая то, что могло бы принадлежать вечности, в своего современника. Величественные руины римского форума оживают лишь населенные козами и пастухами, тогда как опустевшая площадь Святого Петра превращается в свой архитектурный план. В этом старом конфликте между архитектурой, городом и жителями вирус превратился в идеального горожанина – если для кого и прокладывали велодорожки, разбивали скверы, перекладывали бордюрный камень, чистили фасады, развивали общественный транспорт и ограничивали частный, строили стадионы и сносили памятники архитектуры, чтобы построить еще один торговый центр, – то для него. Вирус их не испортит, он там будет жить как дома. Более того, он сделает все, чтобы они выглядели именно так, как полагается в туристическом буклете или на мастер-плане со стола мэра. Бессильная красота архитектурных решений возлюбила рассудок муниципального менеджера, поскольку то, что он требует от нее, перестало быть невозможным. Некоторые архитектурные критики и политические обозреватели поспешили провозгласить конец урбанистики. Нет, мы видим только ее начало. И нечему удивляться, что в большинстве политических конфликтов по поводу возвращения больших мировых городов к нормальной жизни именно городское руководство – а не национальные власти – выступало за пролонгирование локдауна. Муниципальный менеджмент нашел своего идеального контрагента. Нужен был вирус, чтобы урбанизм встретился лицом к лицу со своей истиной – карантином[201].