COVID-19 оказался мощным средством раскрытия себя. Он предоставляет каждому возможность рассказать правду, он порождает тысячи историй, которые отражают всякого рода навязчивые идеи и предрассудки. Прорываясь через мешанину из бреда, фальшивых новостей и настоящей неправды, мы понимаем, что будущее за политической моделью, в которой главное – забота о себе и о других, что мы уязвимы, что смерть есть часть жизни, что вирус процветает на разломах капиталоцена, что коллапс близок, что пандемии естественны и что глобализация не имеет к этому никакого отношения, что наука стоит меньше, чем политика (или наоборот). Мы даже слышали, что этот вирус – своего рода новый мессия, пришедший, чтобы покарать человечество за грехи…

Но эта пандемия свидетельствует главным образом о том, что изменились наши воображение и мифология. Как показал Жан-Луи Кретьен, исторически западное воображение разделяло две модели уязвимости: слабость перед лицом судьбы в античности и хрупкость перед лицом Бога в христианстве. В мгновение ока судьба может опрокинуть условия, иерархии и положения, она высвечивала слабость человека. Хрупкость, с другой стороны, знаменовала силу Божью перед лицом всякого тварного и означала неадекватность и несовершенство всякого творения. Вместе с эпидемией COVID-19 мы вступили в новую эпоху – эпоху ненадежности (la précarité). Ненадежность относится не только к экономическим или социальным процессам, она проявляется в новом ощущении, что все вещи, включая человека и его жизнь, экологию, общество и экономику, являются уязвимыми, потому что они составляют ткань отношений, которая может износиться. Ничто больше не является самодостаточным и самосогласованным. Ненадежность – это не некоторое состояние, а скорее фон: все стало ненадежным, как только будут исчерпаны наши фундаментальные отношения, все затем станет обречено либо на социальную смерть, либо на экономическую смерть, либо на биологическую смерть, иногда проходя все эти стадии по очереди. Именно это чувство так ярко оживляет глобальная пандемия, как если бы в ответ на нее стало ясно, что мы должны сделать так, чтобы отношения, которые для нас жизненно важны – климатические, экологические, социальные и экономические, – при малейшей возможности не обращались бы в хаос радикальной несовместимости.

При столкновении лицом к лицу с кризисом в области здравоохранения, вызванным тем, что никто не задумывался о глобальной экологической проблеме в связи с нашей властью над всей природой, реакции весьма различались. В западных странах (но не только в них) почти везде были введены ограничения. В качестве решения предлагалось разорвать цепи распространения вируса, жертвуя при этом другими связями. На национальном уровне мы также защищали себя от других наций. Этот двойной рефлекс отсечения и изъятия говорит нам многое о наших способах решения проблем: будет ли автономия единственным выходом из положения, будет ли изоляция единственным инструментом, который у нас есть? Можем ли мы действительно игнорировать все те отношения, которые для нас так значимы? Этот плохой выбор не был неизбежен, но почему он был нам навязан? Потому что эти решения также свидетельствуют о предрассудках относительно того, что значит быть защищенным, а также о полном пренебрежении практикой других.