Драматические футуристические прогнозы (экспертные или в жанре Sci-Fi) обычно не сбываются. Предполагалось, что глобальная угроза (смертельный вирус, глобальная экологическая катастрофа, нападение инопланетян и т. д.) поможет объединить враждующие нации, а может быть, даже поспособствует появлению мирового правительства или хотя бы общего совещательного органа. Или какое-то государство возьмет на себя роль глобального лидера, а остальные ему с радостью подчинятся. Пока все происходящее выглядит совсем иначе. Национальные государства «самоизолировались» внутри своих границ и, поглядывая друг на друга и перенимая удачные решения конкурентов и соседей, продолжают нести на своих плечах основное бремя политической ответственности в мире после пандемии.

Однако в отличие от других общих бед, которые человечество уже переживало, пандемия коронавируса не имеет врага с человеческим лицом. Враг есть, но он не антропоморфен и сопротивляется попыткам его антропоморфизации: хотя бедные страдают от него (как и от любого другого зла, биологического или социального) больше, чем богатые, коронавирусу трудно приписать хотя бы то извращенное моральное целеполагание, которое мыслители консервативного толка приписывали СПИДу в 80-е годы прошлого века. Версии, что от новой заразы страдают «только китайцы», или «только люди с избыточным весом», или одни старики, не выдержали встречи с реальностью.

В этом смысле все, что с нами происходит, – это в целом гуманизирующий опыт: нам незачем и некого ненавидеть, можно лишь обмениваться знаниями и поддерживать друг друга.

Вирусная угроза легко проникает через границы и обходит блокпосты. Глобальная мобильность[177], одно из главных достижений современного общества, стала из-за пандемии угрозой, поскольку мобильное человечество превратилось в переносчика вируса: в другую эпоху он бы вряд ли вышел за пределы того ареала, где появился. Но эквивалентом физической мобильности стало совместное переживание общей угрозы, которое объединило планету. Возможно, впервые после завершения холодной войны одновременность переживания угрозы смогла сплотить человечество, как некогда его сплачивала угроза ядерного уничтожения враждующими блоками.

По итогам предыдущих, таких разделенных опытов возникли, например, важнейшие наднациональные структуры: Лига Наций, ООН, новые системы международных обязательств и добровольных ограничений. Вероятно, что какие-то изменения международной политической архитектуры мы увидим и сейчас. Развитым странам придется позаботиться о развивающихся. Антивирусная коалиция развитых стран может оказаться перед необходимостью прямо вмешиваться в работу систем здравоохранения стран более бедных: в противном случае они станут перманентным источником новых волн тех болезней, с которыми развитые страны уже справились. Это происходило и раньше, но пандемия коронавируса сделала эту угрозу намного более явной.

То, что сейчас происходит, называется в социологии религии «разделенным опытом»[178]. Этот опыт вместе с общими ритуалами – от ношения масок в публичных местах до пения на балконе – сплачивает сообщество, приводит к появлению коллективной памяти, укрепляет социальную когерентность. Сейчас это происходит во всемирном масштабе. Этот опыт действительно меняет социальную ткань и социальные практики и вырабатывает то, что, несомненно, войдет в копилку памяти человечества как общности. Разделенный опыт не гарантирует всемирного братства. Но все произошедшее становится частью национальных и глобальных мифологем, элементом общего словаря человечества.