Обычно массовые бедствия возрождают интерес к религии, но нынешнее массовое бедствие специфическое, поскольку коронавирус – это не землетрясение или извержение вулкана, то есть нечто наблюдаемое без всякого вмешательства научного знания, а естественно-научный феномен. Вирус нельзя увидеть и пощупать: чтобы понять, как себя вести, соблюдать карантин или нет, и в чем состоит его соблюдение, нужно что-то об этом вирусе узнать. А обладателем знания о должном поведении в нашем веке является наука. Даже массово распространяемые конспирологические и шарлатанские теории – эти ереси нашего века – больше не апеллируют к древности, священным текстам и мудрости предков, а эксплуатируют наукообразную лексику и систему доказательств и ссылаются на псевдоисследования и псевдостатистику, подтверждая тем самым, что новая религия – это наука (так богохульство является данью религиозности).

Если соединить этот тезис с высказанными выше соображениями о новой этике, «религии безопасности», сконцентрированной на концепциях безопасности и здоровья, можно предположить, что пандемия не только стимулирует массовый интерес к знаниям из области медицины и эпидемиологии, но и будет способствовать перераспределению власти внутри аппаратов национальных государств. Те, кто раньше обладал только экспертной функцией, получат право этой самой властью в значительной степени распоряжаться.

С некоторой осторожностью можно предсказать усиление тенденции секьюритизации медицины: получение медицинскими и санитарными службами полномочий и инструментария силовых структур. По сути, появление новых спецслужб с медицинским профилем, этаких военизированных Роспотребнадзоров. Уже заметно, как политическое влияние подобных служб растет по всему миру, причем на всех трех соперничающих за власть уровнях территориализации[174] коллективов: локальном, национальном и глобальном.

Политическая значимость ВОЗ видна не только по числу стран, выполняющих ее рекомендации, но и по остроте политического сопротивления этим рекомендациям. В какой-то момент в будущем международное сообщество может решить, что борьба с болезнями требует такого же уровня координации для принятия решений и для их имплементации, как до этого требовала борьба с терроризмом. Следовательно, ВОЗ или ее будущие наследники могут получить новые наднациональные полномочия, или возникнет новая международная структура медицинского надзора и контроля, аналогичная Интерполу.

Это подводит нас к другой значимой тенденции – медикализации повседневности. Термин «медикализация»[175], использующийся сейчас для описания проникновения медицинских терминов и практик в те области, которые раньше не считались сферой медицины и не классифицировались по шкале болезнь/норма (например, роды, умирание или эмоциональные состояния людей), могут начать применять к политическим процессам и управленческим практикам. Не так сложно представить, что скоро на входе во все публичные пространства или во всех подъездах будут установлены рамки, проверяющие температуру. Возможно, через несколько лет мы будем с удивлением вспоминать о времени, когда человек сам решал, идти ему на работу или нет, вызывать врача или нет. А люди с повышенной температурой будут просто принудительно подвергаться той форме домашнего ареста, под которой несколько месяцев находились мы все.

Как показывает исторический опыт, такого рода изменения, случившись, становятся необратимыми. Волна террористических актов «секьюритизировала» аэропорты, торговые центры и даже улицы городов. Но отсутствие крупных терактов с использованием самолетов в последние годы не привело к тому, что нам снова разрешили проносить на борт самолета маникюрные наборы или не опечатанные в дьюти-фри бутылки с жидкостями.

Необратимым будет и слияние инструментария силовых структур со специфической медицинской оптикой новых претендентов на долю в пироге монополии государства на насилие. Сделав медицину и здравоохранение равноправной ветвью власти, будет очень сложно потом эту власть отобрать. За счет медикализации повседневности новая ветвь власти скоро станет привычной, а значит, легитимной.