Alexander Pisarev. Junior Research Fellow, Social Philosophy Department, Institute of Philosophy, Russian Academy of Science; 12/1, Goncharnaya St., Moscow, 109240, Russian Federation;
e-mail: topisarev@gmail.com
This paper addresses the relation of virus and risk. It presents mediatization of virus happening alongside medicalization of social life. In this brief sketch we see a certain kind of viral sociology. Microorganisms and their travels across human institutions and lives apparently take the leading role in the search for the new meanings of ‘fluid’ society. While often described generally in terms of risk contemporary social life was never consistently analyzed as risky on the level of spontaneous communities emerging through infectious disease as a test for legal, political, economic, and moral regulations.
Keywords: virus, contagion, risk, epidemic mode of existence, epidemic time bomb
DOI: 10.22394/978-5-93255-592-7_9
Пандемия началась с контакта с мертвыми животными на прилавках «мокрого рынка» Уханя. На протяжении долгой модерной эпохи смерть была тем, по отношению к чему определялась жизнь. Жизнь познавалась через смерть в анатомических театрах и палеонтологических экспедициях. Смерть животных, становившихся объектами научного исследования, позволяла точнее определить природу и отделить ее от всего человеческого. Наследием этого триумфа смерти остаются таксидермические экспозиции – группы эстетизированных останков мертвых животных в музеях естественной истории.
Впрочем, смерть может быть не только молчаливым инструментом построения идеальных систем знания, но и ярким свидетельством меняющейся жизни. С начала 1990-х годов в Роттердамском музее естественной истории собирается необычная таксидермическая коллекция под названием «Сказки мертвых животных». Она не является ни репрезентацией научной таксономии подобно старым таксидермическим экспозициям колониальной эпохи, ни репрезентацией природы как таковой отдельно от человеческой среды. В нее входят 25 чучел совершенно случайных животных, и «случай» – здесь ключевое слово. Все они погибли в результате столкновения с человеческими артефактами – отнюдь не с антропогенной средой, поскольку если тысячелетиями человек жил среди животных на чужой планете, то с недавних пор он смог превратить планету в свою среду, и теперь животные живут среди людей – будь то остатки джунглей, сельскохозяйственные земли, океаны или города. В роттердамскую экспозицию входят, например, еж Макфлурри, умерший из-за того, что его голова застряла в стаканчике из-под мороженого «Макфлурри» (значимая причина смертности в популяции ежей Великобритании); куница ЦЕРН, поджаренная трансформатором Большого адронного коллайдера; воробей, сорвавший почти поставленный голландской командой рекорд по постройке домика из 23000 пластинок домино.
О чем на первый взгляд повествуют «сказки» этих мертвых животных? Безусловно, о насилии, пусть даже ненамеренном. Но еще – о природе, только не о поврежденной систематическим вмешательством человека невинной природе, а о среде, меняющейся при участии всех биологических видов, но в первую очередь – человека. Свалки, радиоактивные могильники, городские улицы, распаханные поля и вершины гор, усеянные инвентарем и телами альпинистов, – все это в равной мере природа, в сердце которой меняющиеся взаимодействия видов. Привычная нам таксономия живой природы, будучи одним из самых важных научных изобретений, имеет свои недостатки и, в частности, выключает из рассмотрения реальное взаимодействие отдельных особей в среде. В этом взаимодействии природа выступает не как аналитическое пространство классификации, а как mess, частично упорядоченная смесь организмов, сталкивающихся, внедряющихся друг в друга и друг друга поглощающих.
Вероятно, роттердамскую коллекцию мог бы пополнить тот самый панголин с «мокрого рынка» Уханя, вероятнее всего ставший источником нового коронавируса и тем самым одной из причин глобальной эпидемии. После двойного переноса-изъятия – части популяции из привычной для нее среды обитания на «мокрый рынок» и вируса из особей этой популяции в особей человеческой популяции – вирус попал в глобальную сеть коммуникаций последней и начал быстро и, по-видимому, успешно осваивать новую для себя среду. В «сказках» мертвых животных произошел новый сюжетный поворот.
Чучела роттердамской коллекции проблематизируют ставшую популярной репрезентацию вируса – усеянные шипами шарики, висящие в неопределенно-абстрактном пространстве. Как если бы вирус был неким чистым видом, отделенным, сепарированным от среды обитания с ее плотной сетью отношений! Разумеется, в пределах научной классификации он таковым является. Но сложность отслеживания вирусов, прогнозирования их распространения, влияния на организмы хозяев, взаимодействия с иммунными системами в том и состоит, что вирус существует в сверхнасыщенных средах с варьирующимися параметрами на микро- и макроуровнях, а вовсе не в абстрактном пространстве классификации. Его существование в качестве факта человеческого мира опосредовано научно-техническими и управленческими аппаратами и сопряжено с неопределенностью из-за трудностей и ограничений как регистрации его присутствия, так и регистрации его эффектов. В то же время в этой популярной репрезентации вирус – это объект, обладающий определенностью и актуальностью. Собственно, этим шипастым шариком репрезентируется скорее идеальный тип, нежели реальный объект.
Сегодня человечество переживает первую, но, вероятно, не последнюю глобальную эпидемию[101]. Нарушения границ между средами обитания ранее не соприкасавшихся популяций вследствие освоения человеком территорий, последствия глобального потепления (таяние вечной мерзлоты и миграции популяций), рост, хотя и замедляющийся, численности населения и плотности его расселения, глобальная сеть коммуникаций создают условия запуска новых эпидемий как уже известных заболеваний, так и еще не известных. Вполне возможно, что в скором времени в число основных причин смертности – наряду с лидирующими последнее время сердечно-сосудистыми заболеваниями, заболеваниями дыхательной системы, диабетом, деменцией и туберкулезом[102] – войдут новые бактериальные и вирусные инфекции.
В будущее, чреватое настоящим, заложена инфекционная бомба – наряду с целой серией демографических бомб, традицию «заряжать» которые заложил когда-то Мальтус. Рано или поздно она взорвется, а пока ее участь – пребывать очередным не переходящим в реальность экстремумом, на предотвращении и устранении которого обтачиваются техники современного государственного управления[103]. После десятилетий разработки и внедрения антибиотиков и вакцин мы можем вернуться во времена, когда регулярным модусом повседневной жизни был эпидемический модус, но теперь уже трансформированный современной наукой, здравоохранением, страхованием и управлением.
Разумеется, вирусы и бактерии, способные вызвать заболевания разной степени тяжести, всегда наполняли физическое пространство жизни индивидов, но не всегда становились близким к общезначимому фактом, который бы признавался как угроза не только индивидуальной жизни, но и жизни как таковой и ее воспроизводству. Здоровье в этом случае неатомизируемо: за свое сердце, легкие или мозг человек более или менее способен нести индивидуальную ответственность, но зараженное тело исходно является социальной вещью и элементом сети других таких же тел, которую необходимо изолировать. Страх перед коронавирусом, вероятно, вызван не только страхом заразиться самому или самой и испытать тяжесть заболевания, то есть стать одним из конечных пунктов распространения вируса, но и страхом стать его промежуточным пунктом – иначе говоря, стать заразным.
Поэтому призрак этой сети маячит при каждой встрече с другим или даже помещением, хранящим следы его присутствия, и порождает повышенный интерес индивидов друг к другу. Для периода эпидемии характерно умножение временных сообществ, возникающих между случайными попутчиками в лифте, метро, соседями в очереди. В любой другой ситуации у них не было бы никаких причин переживать некую форму сообщества, однако теперь, в пространстве, насыщенном риском присутствия и передачи вируса, она возникает – как в форме солидарности, так и в форме конфликта. Простая физическая смежность уже с трудом может протекать вхолостую, так как потенциально насыщающий пространство вирус провоцирует образование социального взаимодействия. Трудно дышать одним воздухом и прикасаться к одним поверхностям, не воспринимая это как риск и авантюру. Такое сообщество едва ли является непроизводящим. Как раз наоборот, ставка заранее понятна – предупредить заражение и последующий ущерб – социальный (изоляция) и телесный (заболевание), а также предупредить распространение вируса. И относительно этой ставки ясно пространство выбора для индивидов: нести ответственность самостоятельно или передоверить ее государству.
«Вверху», в людском мире, – шум и суматоха: эпидемия, драматичное событие, близкое к катастрофе или чреватое ею, тысячи смертей, горе, тревоги, опасения и т. д. Там, «внизу», в молекулярном масштабе, невидимом глазу, происходит нечто совершенно другое. «Для» вируса – если вообще это «для» осмысленно – не существует ничего из того, что беспокоит людей, – только методичная саморепликация. Между человеком и вирусом, макромиром и микромиром – объективная несоизмеримость. И в качестве таковой она преодолима только благодаря научным теориям, научно-техническим и медицинским аппаратам. Другими словами, не везде. Эта несоизмеримость с вытекающими из нее последствиями остается структурным элементом повседневного опыта.
Коронавирус создает область невидимого в повседневности, ведь регистрация его присутствия опосредована громоздкой лабораторной инфраструктурой и временным лагом, обусловленным как биологически, так и технически. Естественный маркер его присутствия, состояние тела, срабатывает лишь спустя длительный инкубационный период, и то далеко не всегда. Тестирование же пока недоступно в режиме здесь и сейчас. Невидимость и трудность отслеживания в режиме реального времени – важные для вируса черты, и они определяют устройство повседневного опыта эпидемического регистра существования. Они оборачиваются вероятностью присутствия коронавируса. За пределами лабораторий и до проведенного тестирования вирус является скорее вероятным объектом, по поводу которого нельзя сказать, присутствует ли он в данный момент в организме индивида, в воздухе, который он выдыхает, и на поверхностях, к которым прикасается.
В качестве вероятного объекта вирус как таковой ускользает из опыта. О нем свидетельствует лишь то, что ему предшествует, средства предупреждения и защиты (маски, перчатки, дистанцирование, закрытые двери) или то, что относится к его следствиям, – заболевшие и диагностированные тела окружающей их социальной, политической и медицинской инфраструктурой. Это специфическая невидимость, в сердце которой не актуальное существование, как в случае, например, молекул воды в воздухе, которые там, несомненно, присутствуют, а неопределенность, колебание между существованием и несуществованием, которые в нем становятся неразличимы. Как элемент опыта вирус едва ли описывается двузначной метафизикой существует / не существует, объективное/субъективное и скорее обладает континуумом степеней или модусов существования.
Вирус всегда присутствует как возможность в разделяемом индивидами пространстве, но его актуальное присутствие неопределенно. В своей неопределенно-вероятностной вездесущности он на первый взгляд становится невидимой добавкой к сообщению внутри непосредственной – физической или социальной – коммуникации между индивидами – одной из многих бактериально-вирусных добавок, передаваемых одновременно с колебаниями воздуха через распыленные капли. На деле же в своей вероятности он является не только частью сообщения, но и медиумом, средством сообщения.
Эффектом медиума или технологии является «изменение масштаба, скорости или формы, которое привносится им в дела человеческие… средство коммуникации определяет и контролирует масштабы и форму человеческой ассоциации и человеческого действия»[104]. Микроскопия вкупе с обеспечивавшими ее теоретическими и методологическими наработками как медиум внесла в мир человека новый масштаб – микромир – и новую онтологию, которая породила новые практики и представления, а также иначе определила прежде существовавшие. В свою очередь вирус изнутри этой научно-технически удерживаемой области микроорганизмов произвел изменение формы опыта социальных отношений.
Если вслед за Маклюэном предположить, что «содержанием» средства коммуникации является другое средство коммуникации – например, содержанием письма является речь, содержанием печати – письменное слово, – то содержанием вируса, видимо, становится вероятность, распределенная в социальном пространстве. Благодаря вирусу как вероятному объекту удается ритмизировать и дифференцировать пространство, заново разметив его поверх привычных социальных дифференциаций. В том числе на основе этого пространства вероятностей выстраивается распределение рисков, которые предстоит оценивать и управлять каждому из находящихся в нем индивидов.
В обычной повседневной ситуации соприсутствие с вирусом проблематично. Он одновременно неизмеримо далек – как невидимый, неразличимый глазом и не очень-то представимый в своем микромасштабе, и неопределенно близок – в выдохе и прикосновении другого, то есть в разделяемых воздухе и поверхностях. Это сочетание ощущения дали и возможной неопределенной близи порождает вполне буквальное «уникальное ощущение дали, как бы близок при этом предмет ни был»[105]. Однако в отличие от ауры произведения искусства эта аура принадлежит гипотетическому и невидимому объекту, относительно которого, конечно, лучше всегда считать, что он есть, однако такая убежденность не достигает полной уверенности и сомнения остаются. Каждый раз делается ставка по поводу его наличия или отсутствия.
Поскольку это наличие или отсутствие не нейтрально, а окрашено тревогой заражения, вероятность означивается как риск заражения. В пределе вирус реанимирует фигуру картезианского злокозненного Бога-обманщика: при любом действии в местах с возможным присутствием вируса следует исходить не только из того, что я должен знать и знаю достоверно и что от меня зависит, но и из того, что я не знаю, чего страшусь или что подозреваю[106]. В повседневной ситуации нет знания о ее безопасности, которое было бы гарантировано, отсюда скептическая установка и этика эпидемического модуса. Логика предосторожности требует предполагать худшее из возможного, допускать, что Бог-обманщик может вмешаться даже в самую вроде бы безопасную ситуацию, от которой не ждешь подвоха, и следующий тест на антитела окажется положительным. Самым весомым компонентом любой ситуации становится неопределенность, а ее оператором – Бог-обманщик.
В отличие от макрообъектов, сопрягаемых с риском, вирус – это невидимый в повседневности объект, поэтому он почти сливается с риском, становится его воплощением. Это «почти» удерживается дистанцией между вирусом как специфическим сущим и риском как способом существования. Поскольку риск атрибутируется, а не является объективной характеристикой или дополнительным объектом, его существование вписано в трансцендентальную онтологию, а не фолк-метафизику. Риск – не объективно существующая сущность, как было, например, у Бека, а скорее априорная трансцендентальная структура наподобие кантовских.
Риск следует принципу «все или ничего»[107]. В эпидемическом модусе каждый становится для другого фактором риска разной вероятности – в этом отношении риск игнорирует различия. Нет смысла апеллировать к хорошей истории болезней или «приличной» среде общения: каждый – вероятный источник вируса и просто в силу факта своего существования представляет риск для других. В силу этого он не помещается в логику ответственности и требует расширенной солидарности на национальном и международном уровнях.
Допустим вслед за Маклюэном, что средство коммуникации – продолжение человеческого тела. В каком смысле вирус мог бы быть продолжением тела? Очевидный ответ – как часть распыляемой телом жидкости, и тогда он оказывается продолжением носоглотки и комплекса подключенных к ней систем. Однако нас интересует вирус как медиум, а не как отправляемое телесное «сообщение» и не как актуальная вещь, которая или есть, или нет и может передаться от одного индивида другому. Мы пытаемся продумать его как неопределенно-вероятный объект, включенный в опыт (и расчеты) индивидов. Вирус угрожает риском, этот риск зависит от многих параметров тела и образа жизни. Индивид с хроническим заболеванием легких или сердца, иммунодефицитом или в возрасте будет иначе вести себя ввиду угрозы вируса, чем индивид, более или менее здоровый. Вирус будто раскрывает темные глубины тела посредством медицинского или квазимедицинского знания индивида о своих органах, тканях и клетках. Виральное, вирусное существование становится ключевой модальностью предъявления риска на современных медикализированных телах и институтах.
Онтологическая негативность вируса в повседневном опыте вливается в ряд других разнородных негативностей и неопределенно-вероятностных «пузырей», включенных в занятный mise en abyme наших представлений о природе эпидемии. Сам коронавирус и его поразительная эффективность – продукт эволюции природы, основным механизмом которой являются неточности при копировании генетической информации. Но и представление об эволюции, и представление о том, что такое коронавирус, как он действует и как нейтрализуется, – научные факты, неотделимые от научных теорий. Наука же, как мы вроде бы знаем, меняется не путем прогресса и накопления знания, а в том числе через фальсификацию собственных теорий и разногласия между научными группами, ошибочность и множественность теорий при необъяснимой в таком случае эффективности – ее неустранимое свойство. В свою очередь, управление, спешно решающее проблемы эпидемии и организующее инфраструктуру борьбы с ней, работает через предупреждение и борьбу с тем, что еще не случилось, а возможно, и не случится.
Вполне возможно, что в не столь далеком будущем наши нынешние представления об устройстве и жизнедеятельности (или механике работы) вируса и опирающиеся на них медицинские и эпидемические практики будут казаться нам или нашим потомкам примерно тем же, чем сегодня нам кажутся медицинские подходы прошлых веков – причудливым заблуждением и предметом интереса историков науки. И так же возможно, что лучшим представлением мира, в котором мы живем, является не музей идеальных объектов научных онтологий, а кунсткамера, где свое место займут и еж Макфлурри, и панголин SARS-CoV-2, и невидимый вирус в паре с Богом-обманщиком.