Victoria Faybyshenko. Associate Professor at Philosophy Department Saint Tikhon’s Orthodox University of Humanities; 29, Pokrovka, Moscow, 105062, Russian Federation;

e-mail: vfaib@mail.ru

Тhese notes focus on how philosophical mind deals with epidemic event, and what shortcomings are exposed in these attempts to interpret it. We discuss restrictions of recent biopolitical discourse around the pandemic, such as the reduction of life to «bare life» of Giorgio Agamben.

Keywords: COVID-19, biopolitics, life, bare life, ethics

DOI: 10.22394/978-5-93255-592-7_8

* * *

И об одежде что заботитесь? Посмотрите на полевые лилии, как они растут: ни трудятся, ни прядут;

но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них;

если же траву полевую, которая сегодня есть, а завтра будет брошена в печь, Бог так одевает, кольми паче вас, маловеры!

Эти заметки посвящены не анализу «реальных» аспектов пандемии, но тому, каким образом философское и философствующее сознание пытается справиться с этим большим событием и какие концептуальные нехватки обнаруживаются в этих опытах.

Совместное общечеловеческое переживание пандемии открывает нам неожиданное поле рефлексии над тем, как люди осмысляют свое историческое существование в тот момент, когда его рутинной историчности вдруг ставится предел. Эта историчность как будто подвергнута радикальному внефилософскому epoche; с другой стороны, она поставлена перед радикально внеисторическим, в каких бы образах оно ни опознавалось. Во всяком случае, непрерывность настоящего остановлена.

Во-первых, оказалось, что «этические», «духовные», «политические» и прочие решения во многих случаях опознаются, только когда они даны в соответствующей сетке проблем, маркированы как таковые. Если проблематизация проходит поперек уже размеченной сетки, люди или не опознают маркировку своего/чужого решения, или стирают ее. Человек, который исповедует самоограничение внутри принятой им системы отсылок, может оказаться радикальным анархистом или аморалистом в ситуациях, которые не внесены в систему, или принципиально обходятся ею. Чужой и чуждый тип моральной избирательности обычно и кажется аморализмом.

Во-вторых, событие остановки и подвешивания современности сразу подверглось теоретизации, а теоретизация вносит событие «обратно» в поле истории, причем истории некоего непрерывного морально-политического субъекта, «мы». Вне этой самоустанавливающейся схемы о событии как бы и нечего думать, поскольку мысль о событии настоящего интерпеллирует субъекта истории и интерпеллируется им. На примере нынешней эпидемии видно, как быстро событие карантина оказалось философски встроено в линию «утраты свободы» и «торжества глобального контроля».

Нельзя сказать, что эти рассуждения не верны (хотя хаос и контроль, глобальность происходящего и разрыв множества глобальных связей играют гораздо более сложную игру), важно то, что интерпретативная рамка оказалась заранее пригодной для ассимиляции катастрофы. Мы видим, как, изнутри какой системы презумпций, из события, разрывающего горизонт исторических ожиданий, конструируется «историческое событие», и тревога остановленного времени наделяется историческим смыслом. История в той степени, в какой она нас захватывает, по-прежнему мыслится через «прогресс в понятии свободы». Иначе она просто исчезнет в качестве идеи разума. Но именно в ситуации «пандемического» преобразования всех форм социальной жизни можно увидеть, как язык, наделяющий историческим смыслом жизнь человека и ставящий эту жизнь под сомнение, испытывается на излом.