В Открытом письме Флексигу Шребер призывает доктора поддержать его, чтобы его история обрела «всеобщее доверие и была бы немедленно рассмотрена в качестве серьезной научной проблемы, которую следует изучать всеми возможными способами»[51]. Шребер завещает свою исповедь двум властным дискурсам – научному и религиозному: «компетентное изучение моего тела и превратностей моей судьбы еще при жизни могло бы принести пользу науке и способствовать постижению религиозных истин»[52]. Шребер надеется, что его «Мемуары» послужат науке и религии еще при жизни. Он рассчитывает на то, что его книгу будут изучать теологи и философы. Так и будет. И не только теологи и философы будут изучать наследие Шребера, но и лингвисты, медиатеоретики, юристы, германисты, психиатры и психоаналитики. Уже в xxi веке Шребер оказывается героем театральных постановок, радиопьес, фильмов, романов и научных исследований.

Шребер готов предоставить всевозможным экспертам в качестве свидетельства своих переживаний не только свою книгу, но и свое тело. Он готов предоставить его для исследования в любой момент, он ведь видит, что органицистский, патологоанатомический взгляд доктора Флексига далек от понимания. Более того, судья Шребер предлагает воспользоваться для изучения его тела рентгеновскими лучами, притом что они были открыты всего лишь несколько лет назад[53]. Лучи позволяют увидеть невидимое, и кому как не Даниэлю Паулю быть знакомым с всепроницающими лучами. Лучи должны обнародовать внутреннее устройство тела, ведь «господа эксперты знакомы лишь, я бы сказал, с патологической оболочкой, которая скрывает мою подлинную духовную жизнь»[54]. Истина Шребера доступна лучам, божественным и рентгеновским, сверхъестественным и научным.

Поскольку истины, открывшиеся Шреберу, невозможно передать на обыденном языке, поскольку истины эти превосходят способы выражения, доступные человеческому языку, то автор «Мемуаров» не рассчитывает на то, что будет понят целиком и полностью. Не всё будет понято. Истина в его письме не-вся. Шребер осознает, что он – «всего лишь человек и, стало быть, ограничен рамками человеческого понимания»[55]. Понимание происходящего, конечно же, необходимо, но оно не может исчерпать переживания и оно остается пониманием человека.

Да, Даниэль Пауль Шребер – всего лишь человек, но человек он не совсем обычный. Он – тот, кто находится на постоянной связи с Богом, Verkehr mit Gott. Непоколебимой истиной называет Шребер то, что «Бог ежедневно и ежечасно заново обнаруживает себя в речах голосов и в чудесах»[56]. Причем то, что Бог вновь обнаруживается, проявляется, offenbart, в откровении, следует понимать не в обычном смысле слова, подразумевающем, что Бог является по своей доброй воле, нет, «знание о Его существовании и Его могуществе открывается мне независимо от Его воли и не в связи с какой-то преследуемой Им целью, а через чудеса, которые Он приводит в действие, и через голоса, которыми Он говорит со мной»[57]. Даниэль Пауль Шребер полагает, что лучшим свидетельством его связи, тео-теле-коммуникации с Богом была бы фотографическая запись, но, увы, её не сделать:

Если бы было возможно сделать фотографическое изображение разыгрывающихся в моей голове процессов, сияющих движений приходящих с горизонта лучей, иногда очень медленных, иногда – когда они движутся с гигантского расстояния – невероятно быстрых, тогда у наблюдателя определенно рассеялись бы все сомнения на счет моей связи с Богом[58].

Увы, фотография происходящих в голове процессов невозможна, даже если она уже пятьдесят лет как применяется в психиатрии. Медиум этот годится, увы, для регистрации внешних признаков, но никак не для свидетельства внутренних переживаний: для каталога поз, которые составляет Жан Мартен Шарко в парижском Сальпетриере, или для каталога преступных лиц, которым занимается Чезаре Ломброзо в психиатрической больнице в Турине. Фотографическая запись остается мечтой Даниэля Пауля. Не стала бы свидетельством и томография мозга. Система записи нервно-лучевой телекоммуникации этими техническими средствами не регистрируется. Увы, никак не запечатлеть поступающие по линиям лучевых передач сигналы, ни сверхскоростные, ни медленные.

Вопрос теле-, расстояния, дистанции, приближения и отдаления Бога, притяжения и отталкивания принципиален для Шребера. Иначе говоря, паранойяльный психоз предполагает в первую очередь именно реорганизацию пространства. Понятия близкий и далекий в этом пространстве никак не фиксируются, и потому особое значение играет телекоммуникация, связь на расстоянии, связь с удаленным. Связь с Богом, с Флексигом и другими действующими лицами системы Шребера – связь удаления-приближения.

Когда Бог отдаляется, Шребер страдает. Когда Бог приближается, Шребер страдает. Божественные чудеса опасны, сколь бы далеким ни было то расстояние, с которого они производятся. Машина влияния воздействует на мысли, на нервы, на тело с любой дистанции. Бог где-то далеко-далеко, и он прямо здесь. Из глубин души Даниэля Пауля Шребера вот-вот вырвется фраза Мейстера Экхарта: «Я молю Бога, чтобы он сделал меня свободным от Бога».

Судья Шребер не бредит. Он прекрасно понимает, что слово «бред» – психиатрическое наименование для его переживаний, для его откровений. И даже если книга Даниэля Пауля Шребера называется «Мемуары нервнобольного», он настаивает на том, что делится с человечеством не фантазиями, не безумными переживаниями больного, сумасшедшего, а плодами многолетних размышлений. Он уверен, что его книга должна не только принести пользу науке и способствовать постижению религиозных истин, но и внести вклад в отношения между двумя властными дискурсами, которым принадлежит субъект Шребер, судья Шребер, пациент Шребер, – юридическому и психиатрическому.

Даниэль Пауль пишет свою книгу в психиатрическом заточении, причем не только потому, что он находится в клинике Зонненштайн, но и потому, что Дрезденский суд наделил его статусом недееспособного. Недееспособный и есть психический больной, ведь «первым критерием безумия оказывается неспособность к труду»[59]. Вопрос права, закона связывает два дискурса судьи Шребера, юридический и психиатрический, но также и – еще шире – научный и религиозный. Шребер понимает исключительность своего случая. Он завещает человечеству свое знание, в первую очередь знание тех религиозных истин, которые открылись ему куда в большей мере, чем ученым «за столетия научных исследований, проведенных с помощью всех возможных интеллектуальных ухищрений»[60]. В этой связи можно отметить тот парадокс, что Шребер занимается самоописанием, детально излагает картину своего так называемого безумия, а Лакан при этом называет его текст объективированным свидетельством. Вот эта, достаточно парадоксальная фраза:

В продолжительном рассказе Шребера о том, как пришел он к решению мучащей его проблемы, нет и следа личного опыта, в который сам субъект оказался бы вовлечен, – перед нами свидетельство, можно сказать, всецело объективированное[61].

Что говорит Лакан? А то, что в случае Шребера нет бессознательного субъекта, нет субъекта бессознательного. Свидетельство, конечно же, не объективно в научном смысле слова, не объективно, но объективировано. Даниэль Пауль Шребер – не столько расщепленный невротический субъект, сколько десубъективированный объект своих собственных переживаний.

Свидетельство предполагает внешнюю по отношению к происходящему позицию, и письмо Шребера позволяет ему её занять. В то же время именно эта внешняя позиция выписывает внутренние переживания. Письмо – синтом Мёбиуса.

Письмо Шребера обращено в будущее, и оно несет в себе требование признания. Книга делает переживания если и не объективным, то объективированным свидетельством подлинности переживаний. Другое дело, «что признание в символическом плане подменяется признанием в плане воображаемом, именно это и приводит зачастую довольно быстро к возникновению более или менее устойчивого, а то и вовсе постоянного, бреда»[62], бредовой системы. Улики воображаемого признания – титулы, звания, наследие. Всем этим Шребер по-настоящему одержим. Именно этими воображаемыми элементами стремится его психика найти место в распадающейся символической матрице, восстановить связь времен.