Вселенная Шребера говорит. Будто радиотелескоп, принимает он её сигналы. С точки зрения психиатрии речь, конечно, идет о галлюцинаторных голосах, но Даниэль Пауль в этом далеко не уверен. Не раз он подвергает сомнению галлюцинаторный характер феноменов, носящих, как он убежден, чудесный характер. Чудо или галлюцинация? – Вот в чем вопрос. Шребер не прекращает полемизировать с психиатрией. Дилемма проста: «либо звуки голосов – это, так сказать, трюки со стороны моих собственных нервов, либо кто-то, кто находится вне моего тела, обращается ко мне в форме голосов»[483]. Да, он понимает, что все можно объяснить патологическим функционированием нервов, но он уверен в сверхъестественном, чудесном происхождении голосов. Судья знает. Впрочем, он не исключает того, что голоса могут звучать из-за расстроенных нервов, звучать в расстроенных нервах.

Галлюцинациям Шребер посвящает отдельное, четвертое дополнение к основному тексту «Мемуаров». Для начала он говорит о том, что обычно под галлюцинацией понимают раздражение нервов, порождающее впечатления событий во внешнем мире, которые на самом деле там не происходят. Наука, в частности Эмиль Крепелин, как подчеркивает Даниэль Пауль, отрицает существование для галлюцинации каких-либо оснований в реальности. Шребер сомневается, по меньшей мере в том, что такое обобщение уместно. Он сомневается в том, что все можно объяснить исключительно рационалистическим, чисто материалистическим образом. Судья убежден, голоса могут иметь «сверхъестественное происхождение». Шребер не удивляется тому, чему удивляется Крепелин, а именно тому, что галлюцинаторные голоса куда убедительнее голосов, звучащих в реальности. Человек со здоровыми нервами остается духовно слепым, а вот расстроенные нервы способны получать сверхъестественные впечатления. И, разумеется, голоса не только восходят к событиям реальности, но и возвращаются из реального.

Вербальная галлюцинация, по словам Лакана вызывается «параноидным механизмом, посредством которого мы переводим представления слов в слуховую форму. Именно с этим связано появление сознания, которое, в противном случае, не было бы связано с памятью»[484]. И Лакан дает совет: «Если вы желаете что-то понять в галлюцинациях, прочесть уникальную работу психотика Шребера вам будет куда полезнее, чем углубляться в труды светил нашей психиатрии»[485].

Лакан подчеркивает, что в первую очередь следует различать два порядка явлений – код и сообщение. Между ними как раз и пролегает то разграничение, где возникает галлюцинация. Иначе говоря, она непосредственно связана с расстройством отношений между кодом и сообщением: «Другой высказывает здесь лишь то, что лежит по ту сторону кода и абсолютно несовместимо с тем, что может прийти оттуда, где артикулирует свое сообщение субъект»[486].

При этом голоса учат Шребера коду, они ведь говорят на основном языке, и они «обучают субъекта коду этого языка в процессе самой речи»[487]. В обучении коду заключается персекутивный, преследующий и наказующий аспект слуховых галлюцинаций. Первым делом голоса сообщают о коде, учреждая основы Grundsprache. По логике, этот язык и есть код. Если для невротика Другой как код остается за кадром или, можно сказать, является прозрачным, невидимым, то при психозе код оказывается сообщением. Код говорит, голоса говорят, вещи говорят.

Вещи не молчат, и мы вновь возвращаемся к мысли Фрейда о том, что слова принимаются за вещи. Провал символического в реальное заставляет вещи говорить. В первую очередь – органы. Шизофрения, по Фрейду, – язык органов, и Лакан, подтверждая эту мысль на примере Шребера, пишет:

нервы эти, точно так же, как и божественные лучи [Gottesstrahlen], с которыми они однородны, представляют собой не что иное, как овеществление слов, носителями которых они служат (голоса формулируют это следующим образом: «Не забудьте, что природа лучей такова, что они должны говорить»)[488].

Нервы – овеществленные слова. Они переносят слова, и ими же являются. Нервно-лучевая коммуникация, по Шреберу, настолько же естественная, насколько и сверхъестественная.

В очередной раз звучит принципиальный вопрос Лакана, кто говорит? На сей раз он резонирует еще одним вопросом: кто пишет? Кто записывает, кто регистрирует? – На этот вопрос Шребер с уверенностью ответить не может. Он сам? Бог всемогущий, управляющий вселенской машиной письма? Скорее всего, этим заняты на отдаленных небесных телах существа, которым придана человеческая форма, и пишут они, не думая; руки их ведомы автоматически лучами. После того как запись сделана, лучи проверяют написанное. Машина письма работает механически, автоматически. Система записи регистрирует всё, что происходит.

Во втором семинаре Лакан говорит об автоматическом, машинном характере работы символической вселенной. Причем, говоря о машинах в 3 семинаре, он проводит

сравнение между некоторыми явлениями символического порядка и тем, что происходит в машинах, в современном смысле этого слова, – машинах, которые, если еще не говорят, то, похоже, вот-вот научатся. Их подкармливают цифрами, ожидая в ответ, что они выдадут результат, для получения которого нам с вами пришлось бы заниматься счетом сто тысяч лет. Но ввести в них данные можно лишь с учетом рабочего ритма самой машины – в противном случае они просто не пройдут, не будут ею приняты. Этим образом можно воспользоваться и здесь. Нужно лишь добавить, что все, что символическим порядком отвергнуто, verworfen, появляется в реальном[489].

Автоматический возврат из реального производит голоса машин, планет, птиц. Бог «все дальше простирает область существ, лишенных разума – существ, не знающих, что они говорят, существ бессмысленных, вроде тех чудесных говорящих птиц…»[490], в которых Фрейд разгадал белых гусынь. Лакан же считает принципиальной чертой этих существ «то удивление, которое вызывает у них сходство гласных и чисто омофонические эквиваленты, на которые они в употреблении этих имен уверенно опираются (Santiago-Carthago, Chinesetum-Jesum Chrisum)»[491].