Птицы созданы чудесами, и образ у них чудесных, удивительных птиц, gewunderter Vögel. Такова форма, образ, Gestalt. Иначе говоря, птицы – по форме птицы, птицы представляются птицами, но по сути дела это нервы, останки преддверия небес. Здесь не просто действует привычное смещение, не позволяющее закрепить идентификацию, укрепить точку пристежки: птицы – нервы – отошедшие души – девушки – преддверия небес, но еще и вновь закручивается воображаемая диалектика внутреннего и внешнего. Шребер пишет: «сам факт того, что нервы, находящиеся внутри этих птиц, – это остатки (единственного нерва) души человека, не вызывает ни малейших сомнений, потому что эти ощущения повторялись годами по сто раз на дню»[460]. Навязчивое повторение – гарант истинности переживаний: нерв-душа оживляет чудо-птиц изнутри, притом что нерв – остаток души умершего, вознесенный вовне к преддверию небес.
Чудо-птицы – существа не естественные, а сверхъестественные. Они не подчиняются законам природы, даже если пищеварение и выделение у них такое же, как у естественных птиц, и, более того, по идее судьи Шребера, размножаются чудо-птицы естественным путем, но затем в их тела перемещаются останки преддверия небес, и в птичьих телах также помещаются души-нервы. И еще: они занимают – как и многие другие существа саги Шребера – промежуточное положение между миром живых и миром мертвых. Они пребывают в том же пространстве, что и «наспех сделанные люди», «проверенные души», «преддверия небес», в пространстве между живыми и мертвыми, в зазоре меж-двух-смертей. Чудо-птицы переносят трупный яд, они им покрыты, и это
лишает их естественной способности вибрировать, лишает их природного чувства, нервы их каким-то образом вытягиваются вовне, так что они могут исполнять исключительно протяженные вибрации, соответствующие человеческим словам, произносимым впоследствии крайне медленно[461].
Трупный яд денатурализует птиц; они не принадлежат природному порядку. Сверхъестественные птицы вытягивают нервы вовне и растягивают гласные в протяженных вибрациях. Голоса тормозят. Даниэль Пауль отмечает, что скорость произнесения фраз зачастую просто непредставимо замедленная, например: «a-a-a-a-b-e-e-e-r fr-ei-ei-ei-li-i-i-i-ch», «н-у-у-у-у к-о-о-о-о-н-е-е-е-е-чн-о-о-о». Голоса тянут гласные. Причина такого невероятного торможения, как объясняет судья Шребер, в душевном сладострастии тела. Чем оно выше, тем сильнее торможение. Чем интенсивнее наслаждение, тем медленнее темп речи. И еще одна причина – дистанция. Чем медленнее звучит голос, тем больше у него шансов преодолеть чудовищные расстояния, ungeheueren Entfernungen, между телом Шребера и местами их обитания у преддверия небес. Темп речи зависит от дистанции. Телетехника предписывает замедление скорости. В противном случае будет нарастать шум в каналах связи. Наслаждение птицедуш, собравшихся у небесной вагины, неспешно доходит до Шребера
На преодоление расстояния, конечно же, уходит время. Голоса шипят, и звук их напоминает истекание песка в песочных часах. Пространство требует времени. Голоса шипят, голоса говорят и заговариваются, говорят и не договаривают, голоса поют. Поют птицы.
Птицы, как известно, – существа певчие. Их отличают голоса; они отличаются друг от друга звуковой окраской голоса. Судья Шребер не просто различает голоса птиц, но по тембру их голосов распознает соответствующие им нервы. Окраска голоса, его телесная сторона – удел нервов. Хотя в точности Даниэль Пауль сказать не может, как именно нервы птиц приходят в движение, как технически объяснить их вибрацию, а вибрируют нервы-птицы «так, что звуки, которые они произносят, а точнее произносят шёпотом, соответствуют человеческим словам, из которых составлены фразы, заученные наизусть»[462], фразы доведенные до автоматизма.
Птицы говорят во внешнем мире. Их голоса отличаются от обычных голосов, звучащих в голове и только в голове. Шребер различает «голоса внутренние» и «голоса внешние». Как только смолкают внутренние голоса, за дело принимаются говорящие птицы. Они не просто щебечут, они кричат. Они выкрикивают: «Вам не стыдно (перед вашей женой)!?». Подобного рода фразы отмечают ту истину, которую годами ранее сформулировал Ариман: «Любая бессмыслица снимается»[463]. Снятие возвращает смысл. Разве болтовня птиц бессмысленна? Отнюдь. Разве то ли вопрос, то ли утверждение о том, что Шреберу должно быть стыдно перед женой, лишены смысла?
Чудо-птицы – существа говорящие, в отличие от естественных птиц, например от голубей во дворе психбольницы, которые, разумеется, не говорят. Голоса говорящих птиц – это голоса внутренние, innere Stimmen, и они отличаются от голосов внешних, die äussere Stimmen. Орнитологическая топология внешневнутреннего далеко не проста. Четкого разделения на птиц, звучащих внутренними голосами, и птиц, звучащих вовне, нет. Важно здесь не столько то, как голосящие птицы располагаются на ленте Мёбиуса, сколько то, что, как в одном, так и в другом случае «нервам невозможно уклониться от звуковосприятия произносимых слов»[464]. Отличие между внутренними и внешними голосами заключается в том, что «внутренние голоса проникают, подобно длинным нитям, в мою голову»[465] и порождают там болезненное чувство трения, вызванное не столько голосом, сколько трупным ядом, который переносят чудесные птицедуши. Отметим здесь и то, что внутренние голоса проникают внутрь, прокладываются внутри головы подобно путям, нитям, волокнам. Откуда прокладываются? Понятно, что извне. Внутреннее производится внешним.
Чудо-птицы говорят не потому, что думают, а потому что воспроизводят сказанное. Они повторяют фразы, вбитые им в голову, фразы, заученные наизусть, но сами они не понимают, что говорят, да и ума у них не больше, чем у природных птиц. Птицы повторяют одно и то же, например слово «стервец»[466]. Что выучилось наизусть, то они механически и повторяют. Что вдолбили им в голову, то и повторяют. Большого ума для этого не надо. Значения слов чудо-птицы не понимают, но обладают природной способностью имитировать звуки. Птицы автоматически повторяют фразы, и нервы Шребера соответствующим образом вибрируют, и мысли вибрируют тоже. Между нервами и мыслями нет зазора. Шребер использует два этих слова как синонимы.
Птицы механически произносят фразу, и она ощущается как вибрация нервных мыслей судьи Шребера, таким образом фраза откликается, возникает зеркальный акустический эффект, и эффект этот приводит птиц в изумление. Звуки совпали! Изумление в свою очередь приводит к забыванию продолжения фразы. Фраза остается незавершенной. Птицы продолжают пребывать в состоянии подлинного изумления. Аффект выходит на первый план.
Похоже, это неподдельное чувство куда важнее смысла слов. Смысл остается непонятным. Им, птицам, как говорит Даниэль Пауль, все равно «Сантьяго» или «Картаго»[467], «Ариман» или «Аккерман». Шребера удивляет не столько бессмысленная болтовня птичек, сколько их диковинный внешний вид, сколько то, что «отдельные нервы или души являются в них в форме, Gestalt, различных видов птиц в зависимости от времени года»[468]. Иначе говоря, «одни и те же нервы весной оказываются в теле вьюрка или какой-то другой певчей птицы, летом – в теле ласточки, а зимой – в теле воробья или вороны»[469]. Итак, сезонная смена идентичности. Как Шреберу удается идентифицировать души в птичьих телах? По голосу, разумеется. В каждом отдельном случае Шребер распознает окраску голоса, его тембр. Голоса птиц произносят вбитые им в голову фразы.
В отдельном примечании Даниэль Пауль останавливается на этих фразах. Он пишет, что выражение «вбитая в голову фраза» пришло ему на ум во время письма. Оно представляется ему более удачным, чем «фраза, заученная наизусть». Птицы автоматически, бессмысленно повторяют вколоченные им в головы слова, не доходя даже до уровня понимания попугая. Попугай, заучивая слова наизусть, повторяет их, согласно своему свободному волеизъявлению; а вот «чудом сотворенные птицы должны выдавать вбитые им в головы фразы, не принимая во внимание ни время, ни обстоятельства, ни даже того, хотят ли они их повторять или нет»[470]. Похоже, чудо-птицы – плоды Просвещения, ортопедического насилия сверхкультуры: их дело не думать, а повторять, исправляя душу, очищая нерв.
Чтобы отличать птиц, Даниэль Пауль в шутку наделяет их именами девушек. Почему? Потому что птички столь же любопытны и столь же склонны к сладострастию, Hang zur Wollust, сколь и юные девы. Лучи пользуются именами, которые дал птицам судья Шребер: «Эти девичьи имена затем были подхвачены божественными лучами и использованы для соответствующих птицедуш, Vogelseelen»[471].
Есть ли хоть какой-то способ угомонить голоса птиц? Прекратить прослушивание «вбитых им в головы фраз»? Да, есть, и способ этот весьма простой: «моя главная защита», как говорит Даниэль Пауль, – это игра на пианино и чтение книг и газет. Имеется и более, скажем, гомеопатическое средство – чтение заученной наизусть поэзии, а наизусть Шребер очень много чего знает, начиная с баллад Шиллера, драматических сочинений Гёте и оперных арий и заканчивая непристойными стишками и частушками. Причем даже это рифмоплетство, все эти дурацкие рифмы «дорогого стоят в качестве пищи для души в сравнении с той ужасной чушью, которую в противном случае вынуждены слушать мои нервы»[472]. И игра на пианино, и чтение стихов осуществляются автоматически. И автомат глушит голоса, автоматически повторяющиеся «вбитые в голову фразы».